?

Log in

No account? Create an account

synkka_loki


Негасимый пожар моей вечности

Я родился сегодня утром — это моя 10585 жизнь


Порхай как бабочка. Жаль, что пчела
synkka_loki

Полгода назад солнце ушло в Россию, загуляло по кабакам и исчезло. Растворилось. Разбавилось пожиже. А теперь, бледное, волочится по краю назад, цепляется за еловые верхушки, расплескивает жидкий свет, как холодный суп.

Мы идем по условной тропинке дальше в лес, давя, кроша и перемешивая ногами снег – уверенно, злобно и молодцевато. К ледяным глыбам, вывороченным на берег печальной усталой волной. К поломанным деревянным мосткам, опрокинутым весенним пронзительным ветром.

Между стволами деревьев ослепительно блестят полыньи. Звуки теряются, становятся паром.

Шестикилометровый проход от брошенных на обочине машин и Жигулей на палочках – через лес к весне, на Стрит*. С него начинается истинный Новый год. С него начинается хмурая и сосредоточенная надежда на счастье. Особенно для тех, у кого талой воды полны носки, а душа — тоски.

Уже на исходе тропы появляются первые знакомые. Смотрите – это Казбек, прячет тело жирное в утесах. Казбек пришел час назад, но уже не может обосновать, почему его так зовут и кем является по существу.

Вот Василий. Отсвечивает битым пикселем на роже. Он хочет потусоваться с нами, но у него не хватает для этого харизмы, или, говоря по-русски, свэга. Василий как муравей. Тоже постоянно несет какую-то х***ю.

Его старший брат Юрец сегодня не пришел. Призвался в подземные войска. Провалился под лед и аминь. Жаль конечно, хороший был парень. Такой же, как и мы – неблагонадежный.

Read more...Collapse )

Все там будем
synkka_loki

В этом году Стрит* юбилейный. Сорок лет. Следующую юбилейную дату будем отмечать не скоро – это будет 96-летие. Многие могут и не дожить.

По случаю такого сорокалетия один умник-энтузиаст выдумал значок/нашивку/сувенир и спекулировал по 200 рублей за изделие. Многим не понравилось изображение, поговаривали, что не так изящно, как хотелось бы. 

А какое тут изящество? Такое понятие может прийти в голову только тем, кто не застал классических времен, когда по стоянкам валялись раскиданные люди, и было непонятно, где у них голова, где жопа. Их сволакивали ближе к костру, чтобы не замерзли на апрельской стылой землице, а потом сидели на них, если всем места на бревне не хватало. Один парень, К., лежал так на нашей стоянке каждый год. В городе, в обычной жизни, мы редко встречались и не интересовались друг другом, но каждые вторые выходные апреля он спал у нас. Мы сначала бычки об него тушили, а потом вообще переставали замечать. Ходили ногами по его моральному облику. Он просыпался иногда, улыбался раздавленным ебалом, выпивал жбан водки и снова закрывал глаза, заворачиваясь в вонючее пончо. И его растоптанный внешний вид не портил картины. Напротив, он непревзойденно дополнял ее. 

Я и сам любил порой валяться на чужих стоянках, хлебать из чужого жбана, перемигиваться с чужими женами, теребонькать струны на паршивой гитаре и непроизвольно повторять мантру про то, как летели качели, да без пассажира, да без постороннего усилия – сами по себе. 

К концу второго дня все так закручивалось, что сам у себя уже не понимал, где голова, а где жопа. Все вертелось и смешивалось — мухи, мед, говно и пчелы. Упавших людей носили как сумки, взявшись за их безвольные ручки. Их уносили, а через некоторое время они снова приходили. Иногда приносили с собой что-то бестолковое — женщин в трикотажных изделиях, остывшую еду или шутки избитые, как портовая шлюха.

И все были рады всему. Никто не сожалел, что упал в костер. Никто не сожалел, что скатился в овраг и из сугроба не смог встать до утра, так и лежал в сугробе торжественно, как в гробу. Поясните мне, как можно сожалеть, если ты умер и находишься в гробу? К. мычит и нечленораздельно поет о том, что еще хочет жить. Возможно он в беде там, внизу, на земле, в земле. На третий день как бы не обоссался. Господь несусветный! Вот это изящество! Это вам не маффином в подвороты крошить в 2017-м году, прихлебывая кофе из Старбакса на раскладном стульчике — здесь вся преемственность старой школы алкотуризма в крайней свитеральной стадии самого низкопробного пошиба. К. давно уже известно, почем фунт лиха. Смеяться над ним вроде как неудобно, а что еще с ним делать я не знаю. И я смеюсь. К. свой, ему всегда здесь рады. А признаком того, что кому-то здесь не рады, могут служить камни или просто комья свалявшейся грязи, летящие ему в голову.

От утреннего перегара снег почти сошел. Дамы, как обычно, составляющие трагическое меньшинство наших походных скитаний, стонут из теснины леса. Распускаются первые цветы, хоть их никто и не просил. В последний день кто может улыбается и делает вид, что все в порядке. Кто не может — просто сидит, уставившись в угли. Когда так много вопросов и бесчисленное количество возникших одновременных ответов, больше смотреть некуда. Вот такое, сынок, изящество.

За пятнадцать стритовых сезонов я прошел путь из самого центра клокочущего безумия и интоксикации, из средоточия нигилизма через тайную традицию советской метафизики до такой полной абстракции, что аж штаны сами подворачиваются. Феноменальная непродуманность этого маршрута и глупые ошибки в пути привели к бардаку, но вместе с тем это дало такую беспощадную непредсказуемость и погружение, что повторить не удастся больше никогда.


Стрит — ежегодный туристический фестиваль на берегу Сурского влаговместилища в память о погибшем в этих краях путешественнике Стрите Голубцове (имя Стрит расшифровывается как Союз труда, революции и техники), задуманный как что-то хорошее, прошедший эпоху тотального пьянства и деградации и вновь начинающий привлекать внимание более широкого круга людей, а не только завсегдатаев и человекоподобных бактерий.


Признаки жизни (ч. 2)
synkka_loki

При ближайшем рассмотрении ряса на самом деле оказалась рясой, только самодельной, без каких-либо знаков отличия. С каждого бока совершенно нелепо были нашиты по накладному карману. 

При моем приближении человек мгновенно перевернулся, ловко уселся, скрестив ноги и уставился на меня с таким выражением, будто прямо сейчас начнет показывать очень смешной фокус. 

— О-о, чрезвычайно рад встрече!

Человека звали Петр Сквозняков и следующие несколько дней я пробыл в разговорах с ним.

Он спросил, не видел ли я Олега. Такого, в разноцветной куртке, сшитой из всего подряд. Я ответил, что пару дней назад видел человека, который выглядел как Олег. Но был ли это Олег или человек, только внешне похожий на Олега, я не знаю. Петр заметил, что действительно, на этих пустынных каменных полях я мог запросто встретить человека, который только с одной стороны выглядел как Олег, а с другой как совсем другой человек, и предложил выпить за осторожность. Я отказался. Я не пью — по делу, а не по моде. 

На перевернутом ящике стояла пластиковая бутылка со спиртом и запахом повилики, наполовину пустая. Рядом валялось еще множество бутылок — разной степени опустошенности. В стороне находилось крошечное озеро, тоже наполовину пустое. Я бы не удивился, если бы Петр заявил, что озеро ополовинил он, разбавляя очередную бутылку со спиртом. Я зачерпнул из озера пригоршню воды. Вода была теплая, как моча. Пить ее совсем не хотелось.

— Сегодня еще не грешили, поэтому дождя нет, — заявил Петр.

Read more...Collapse )

Признаки жизни (ч. 1)
synkka_loki

Структурно роуд-муви, как правило, распадается на ряд эпизодов, в каждом из которых главному герою (героям) предстоит преодолеть то или иное испытание. Например, в конце фильма герой может остаться в пункте назначения, а может вернуться домой. Некоторым фильмам-путешествиям присущ открытый финал, намекающий на то, что дорога бесконечна. Иногда героя в пути настигает смерть.

— Википедия

Тучи медленно сползались ко мне, а температура воздуха еще никогда не была так равна нулю, как сегодня. Тучи ползли на брюхе таясь, как враги. И действительно, я совсем не заметил, как меня обложили со всех сторон. Исчезли все звуки, кроме шороха и плеска набегающих из-за горизонта волн. Они будто выталкивают меня из воды, и в то же время нежно обнимают за сапоги. Уходи, родной, пока не поздно. Уходи, но помни.

Начинается дождь. Вернее, кажется, будто капли влаги, бойцы мрачной и равнодушной силы, неподвижно висевшие до этого в воздухе, вдруг холодно посыпались вниз. Это ничего, за последние несколько недель я понял, как это – смиренно промокнуть. Я научился. Я узнал, что промокнуть по пояс в +5 не так уж страшно. Промокнуть полностью в -3... тоже не так уж страшно. Я усвоил, что промокает вообще все. Даже резиновые сапоги.

Read more...Collapse )

Чивруай
synkka_loki

Живешь как-то так, вроде бы не веришь ни в кого. А когда в одиночестве бдеешь нощно на камне у полноводной горной реки, что перекатывает внутри себя валуны среднего размера, понимаешь, что вот сейчас подойдет тихо сзади, пихнет в спину, и поминай как звали.


Уход в отрыв
synkka_loki
    Кажется, что толстое непристойное лето, грузно отягощенное своей женской природой, уже никогда не начнется, а так и дальше будет побираться по улицам липкая земляная стынь с рябью на лужах. Дорисовывает картину городская среда. К летнему сезону ее дополнили и облагородили, добавили гостей из теплых стран. Сделали очень федерально, очень духовно. И никуда от нее не спрятаться – так ведь и было задумано. В моем городе странна Россия мыслится еще хуже, вроде смерти. В ней тоже некоторые отдохнуть надеются. На то она и федеральная реальность, романтики здесь мало.
    Вчера я попытался выбраться из города в ночной лес. Но неугомонный дождь вновь наполнил до краев старые лужи и колеи. Ветром сдуло луну и все звезды, еле гнулась одеревеневшая от холода змея.
    Конечно, у меня есть рецепт от людей, от неугодных обстоятельств и от приевшихся рутинных дел. Я знаю, как вдумчиво провести время без чрезмерно спешки. И, как будто бы, всегда знал. Могу предложить поехать на Кольский. Погода хуже точно не станет, потому как хуже некуда. По-моему, уехать на пару недель в горную тундру — очень хорошая идея сейчас.
    Уйти в отрыв – от цивилизации.
    Достигнуть успеха в этом можно лишь отдав делу всего себя. Хотя преодоление присутствует во всем, чем мы живем, успех ухода в отрыв лежит через преодоление в первую очередь. Преодоление нежелания преодолевать – самое главное. Понимание данного утверждения есть самая важная часть философии ухода от цивилизации – основы всего олдскул-туризма. Поход отличается от непохода именно походом.
    Умение ухода в отрыв – очень ценное умение, а истинные знания всегда тайные. Показывают, рассказывают и продают только то, что должно отвлечь от сути и увести в сторону. Всё новое, модное, и популярное является таким.
    Чтобы овладеть этими знаниями, нужно перейти от внешних, чаще всего коммерческих источников воздействия к внутреннему источнику побуждения. При этом единовременное принуждение себя к отрыву через силу вызовет лишь страдание и лицемерную видимость постижения, за которой нет ничего, кроме пустоты. Настоящее постижение дает непрерывное движение, а значит, непрерывное усилие.
    Уход в отрыв – это когда уже пора.
    На Кольском полуострове достаточно территорий, где человеческая деятельность ограничена строгой и суровой северной природой. Например, озеро Сейдъявръ, 67-я параллель. Там, где сам господь отлить не решился бы. Скрытый от окружающего мира укромный уголок, огороженный горами от холодных северных ветров и посторонних глаз. Марсианские пейзажи. Не хватает только марсиан. Ну ничего, прилетят еще. Будем их в таможенный союз принимать, куда деваться.
    Человеку свойственно стремиться к природе. Потому что это не открытие нового, а всегда возвращение. Но в эпоху карманного интернета это стремление оскудело и обмельчало, желание поймать едва уловимую тропу и взбежать по ней на дикий гребень берегового крутояра сменилось желанием похавать шашлыки на природке. Помойки из отдыхающих встают перед глазами вместо спокойной и понятной красоты. Это в эпоху карманного интернета, когда можно попасть в любое дикое и причудливое место. Бунт и авантюра как национальное развлечение почти утрачены, притаились как последние сугробы в кустах.
    Усилие вылезти из-под дивана – и я в безжизненной пустыне за полярным кругом, один на сотни километров, смотрю, как полыхает на ветру закат, как небо горит, и вода горит, и камни горят, и палатка горит, а я стою и думаю – п****ц, 150 миллионов километров расстояния от Земли до Солнца свет проходит всего за восемь минут! Но когда перестаешь продумывать, начинаешь прочувствовать.
    Уход в отрыв – это когда все само.
    Сейды отмечают тропу и радуют глаза на этом скудном монотонном пейзаже. Саамские шаманы полагали это место переходом в другие миры. Это и есть другой мир – без вони, суеты и галдежа – всего того, что считается обычным нормальным миром.
    В индуизме есть понятие Шанти – покой как вид деятельности. Наподобие ракеты я делаю усилие и отрываюсь от твердой почвы под ногами. От привычной атмосферы, когда кажется, что больше ничего и нет за пределами. И вот уже я парю выше облаков, не ощущая притяжения родной прожорливой жирной землицы, в разреженном до первозданной чистоты воздухе и смеюсь над собой, как еще совсем недавно, пребывая в равномерном слое безликого числа прочих, моя жизнь кружилась как окурок в писсуаре среди тысячи таких важных и срочных дел. И не над чем теперь париться, нет никаких проблем: жуй ягель да кочуй. Снизу мох, сверху бох, тем и спасаемся. А какие дела могут быть еще важнее и срочнее — Куйва его знает. Ради этого высокооктанового волнения в груди все и затевалось.
    Три часа назад я брел по криволесью, раздирая седые космы тумана. Каменные капканы норовили вцепиться в ногу острыми зубами. Два часа назад небо затопила темень. Оглушительно лопнуло небо, высвободив из набрякшего брюха тонны воды. Теперь же я в тишине и безмятежности вслушиваюсь в лопарский говорок Чивруайя. Неуверенное солнце кружило по небу, будто забыло, куда надо, и, наконец, закатилось за плоские вершины. Может быть, впервые за несколько месяцев полярного дня. Не шелохнутся облитые чернотой деревья. Свет костра сужает границы вселенной и обозначает место, где все может случиться.
    Уход в отрыв – это когда все само по себе.
    В начале было не слово, в начале был уголек, из которого бог раздул весь мир, а затем и этот вечер. Горит неучтенный огонь и вода журчит не по счетчику, а значит и огонь твой, а не их, самим тобой добытый, вода твоя заслуженная, и ты сидишь в центре мира, раздутого для тебя то ли из углей на небе, то ли из звезд на дне озера – сейчас уже и не разобрать.

Черный свет земли
synkka_loki
    Снег сошел, весна пришла за нами. Из разверстых могил лезут снопы цветов. Я подпалил кукольный подол Марены. Хотя одежду для нее я и изготавливал из чего придется, подол сарафана получился особенно пышным, словно натянутый на кринолин, и внешне напоминал колокол. Как будто можно было взяться за свисавшие из самой серединки женской души безвольные ножки и, раскачав их, попытаться извлечь звук.
    Намалеванные на холстине глаза Марены выражали готовность погибнуть, раз надо. Огонь уже обнажил ее соломенную суть. Я стоял и смотрел, как он поедает свою жертву вместе с кусочками бумаги, на которых я чуть ранее аккуратно записал все то, что меня волнует. Теперь дым поднимет в небо мои просьбы и желания – это такой дремучий способ донести до богов напоминание о своих правах. Я всегда считал, что раз в год любой человек может постучать грубым башмаком в просинь небес и потребовать насущное. Только теперь людское мировосприятие немного сдвинулось во времени, и люди озвучивают свои желания почему-то на Новый год, хотя день весеннего равноденствия подходит для этого куда больше.
    На улице стремительно темнело. Я сидел на торчащем из набрякшего снега яблочном пеньке на опушке заросшего сада. Снега вокруг почти не осталось, но в этом саду ему все нипочем. Рядом чернел старый деревенский дом моего деда. Я стараюсь приезжать сюда хотя бы раз в год, но получается это у меня с каждым годовым кольцом все хуже. Передо мной уныло торчал шест, на котором только что до тла сгорела Марена.
    Я снова зачиркал спичкой, поджигая заранее приготовленную растопку. Поначалу отсыревшие за зиму дрова не желали гореть, а только шипели и дымили, но все же занялись, и теперь все веселее посвистывали. Пугливые тени бросились от костра в лесную чащу, которой стал такой знакомый сад. Я убрал коробок в карман и стал наблюдать, как разгорается костер. За последний год я не поджег ни одной спички, а за сегодняшний день уже две. Такие дела.
    Возможно, если я больше никогда не приеду сюда, то до конца жизни так и не зажгу более ни одной. Что поделать, современный человек склонен лишь нажимать кнопки. На газовой плите, в лифте, автомобиле, телефоне. Придатки гаджетов, ретрансляторы масс-медиа – это все про мое поколение.
    Из-за леса осторожно вылезла надкусанная луна. На ее фоне красиво смотрится черный профиль деревянного конька под крышей дома. Чуть ниже сверкают отблески моего костра в глубине черного непрозрачного окна, сквозь которое чуть ранее я смотрел на беспочвенность наших надежд жить хоть чуть-чуть иначе.
    Деревня умерла. В целом, как поется в одной песне – ну и хрен с ней. Хотя, кажется, в песне все же умирал бог, а не деревня. Моему поколению еще удалось застать и прочувствовать топь, хлябь и коломья русской деревни, а больше никому это не нужно. Если уж мы придатки гаджетов, то легко представить, кто идет за нами. Но я все же ощущаю себя счастливчиком – одним из немногих, кто все еще имеет возможность без особых проблем уехать на некоторое время в деревню. Причем настоящую, где до сих пор топят печи и котят. Подобное место мне сейчас и нужно – такое, где никому не нужен я.
    Вокруг костра, в растаявшем отверстии лежали черные листья. Вернее, то, что когда-то было опавшими листьями, а ныне потеряло первоначальный вид и превратилось в чистую материю. Я уже стал забывать, что под слоем снега все еще что-то есть. Это неудивительно, если зима длится почти весь год. А значит, и почти всю жизнь.
    Свет от костра создает кусочек суши в безбрежной черной пустоте вокруг. И нельзя уже понять в это зыбкое время, существовал ли когда-то виденный мир на самом деле, или только казался. В данный момент я не уверен. Единственная константа, на которую опирается новый мир – это костер в самом его центре, безликий и как будто непричастный, просто горит не изменяя себе. Скрипят и ноют в огне сырые сучья, многорукие тени голых деревьев печально покачиваются и, кажется, шепчут.
    Оказался я тут из-за соседа по лестничной клетке Тычоева. Вернее, из-за книжки, которую тот дал мне почитать. Сам-то помер, а книжечку после себя оставил. И по этой книжечке выходило, что нужно мне сидеть либо вот тут на яблоневом пенечке, либо в тюрьме. Ну, или в глубь земли отправится, этого права ни у кого не отнять. Глубь — весьма странное, но такое очевидное свойство земли.
    Книг и без этой за мою жизнь прочитано было множество – запрещенных, опасных, дерзких. За них не преследовали, а только иногда делали вид. То, что ты много знаешь – никак не угрожает установленному порядку. Но после прочтения этой книжки ты понимаешь, что все, что ты знал – не верно. И вот это уже угрожает установленному порядку. Еще бы, что может быть непонятнее и непредсказуемее человека, который потерял способность определять то, где заканчивается его личность и начинается окружающий мир. Звучит не ново? И слава богу, не нужно этим интересоваться.
    Тычоев пару лет назад вышел из тюрьмы и поэтому считал своей обязанностью помочь окружающим разобраться в вопросе «как себя обосновать». Мне досталась вот эта книга. О ней раньше я никогда ничего не слышал. Казалось бы, в век гиперинформации сложнее что-то развидеть, чем наоборот. Куда еще проще: сказал Гугл ОК — и Гугл ОК. Но не тут-то было – ни одного намека. Наверное, главным образом потому, что число яблоневых пеньков все же величина постоянная, да и в тюрьмах количество мест ограничено.
    Я подбросил в огонь еще веток. Безлицые тени дрожали вокруг костра, с треском разлетающиеся угольки весело поглядывали.
    Мое общение с Тычоевым началось с моего простого вопроса – чем занимаешься?
    – Бога проповедую.
    – В которого не веришь?
    – В которого не нужно верить.
    Тюрьма – она может быть не совсем школа жизни, но, вопреки устоявшемуся мнению и назначению, при правильном подходе может стать школой отчетливой расстановки всего по своим местам. Солженицын в Архипелаге писал, что лишь отринув от себя привязанность к вещам, можно по-настоящему успокоиться, в отличии от тех, кто держится за свой чемодан, вещи, цепляется за иллюзии – тот в большей степени несчастен и от того, что он якобы что-то имеет, чему он не хозяин, и лишь еще больше страдает.
    Тычоев определял себя как монаха, хотя видел в этом несовершенство – в необходимости определять себя через что-либо: я есть рабочий. Я есть фанат. Я есть монах. Он говорил, что люди жалуются на недостаток ресурсов, невозможность сосредоточится в равномерной толще серых будней, что занялись бы чем-нибудь этаким, подумали о душе, только времени не хватает. А Тычоев попал в среду, где все наоборот, и с временем полный порядок – только оно и есть, очень много времени.
    И провел он параллель между своим отбыванием наказания и послушанием в монастыре – дзен-буддийском. Нашел он в этом успокоение и ответы на многие философские вопросы. Конечно, в основном он учился преодолевать страдания. Но ведь для этого он туда и попал. Тычоев сумел нащупать самую мякотку в средоточие жестокости и бессмысленности окружающего мира. Не ту тюремную суть, что на поверхности вычурно и нагло лежит, чешуей блестит, а ту, что за долгие месяцы и годы можно отмыть от наносного.
    — Я ведь раньше в бога не верил. Вернее, допускал, конечно, что он есть. Но только не где-то здесь. Бог пусть правит на том свете, а на этом господствует человек. Мы здесь покуролесим от души, погрешим, а потом уж за это отвечать будем. А потом понял, что на этом и строится все христианство – на личной ответственности человека перед богом. Но ведь все это христианство слишком далеко, начинается только когда помрешь. Да и к тому же как побочный эффект силный запах семитизма получается. Или антисемитизма? В конкретно нашей стране с антисемитизмом вообще такая нехорошая штука получается: либо ты антисемит, либо семит. Но это же Россия, тут нельзя без сюрреализма. В общем, забросил это христианство навсегда. Но без бога никак не получится. Человек без бога материал синтетический, при том что сам по себе бог синтетический, но только с его помощью человек может перестать быть таковым.
    – То есть в бога все-таки веришь?
    – В русского бога. Русский бог ходит задом наперед. Этим и страшен!
    Иногда, особенно после граненой водки, которая ловко вписывалась в его философскую систему, Тычоев впадал в прелесть, начинал заговариваться и загибть что-нибудь смешное и филигранное, наподобие того, что Ленин является инопланетянином и что он разбился на летающей тарелке на Земле, и чтобы улететь, ему нужны такие технологии, которых еще нет на Земле. И теперь нужно ждать, когда технологии разовьются. Поэтому он приказал положить себя в мавзолей и разбудить когда нужно. Но беседы с Тычоевым я любил не за это.
    – А в тюрячке все-таки интересный опыт приобретаешь. Есть, что обдумать, где и когда. Самое сложное, порой, это оторваться от своих умствований, ложных в основном, конечно, для разговоров, чаепития и прочих дел. Чтобы сокамерники не подумали, будто ты скучный и не компанейский. А так лежишь, смотришь в стену и коаны вместо сканвордов разгадываешь.
    – Какие коаны?
    – Да хотя бы вот этот: знаешь загадку про два стула? Ха-ха! Это же коан чистой воды. Конкретный дзен! Только с виду нелепый. Человек ведь сразу пытается найти ответ на уровне да/нет. Единица-ноль, шаг в сторону – расстрел, ха-ха! В дзен-буддизме можно было бы дать ответ Му, а у нас даже нет для этого названия. Пирсиг писал про это вот что: «Му просто говорит: «Нет класса; ни ноль, ни единица, ни да, ни нет.» Оно утверждает, что контекст вопроса таков, что ответы «да» и «нет» ошибочны, и их оба не следует давать. «Не задавай вопроса» — вот что оно говорит.»
    – И что же ответить, если спросят: перед тобой два стула, что сделаешь?
    – Проснусь, епта! Ха-ха-ха!
    Потом Тычоев помер без видимой причины. Отошел без стона, без скрипа. Дверь-то на тот свет без петель. Я смотрел с балкона, как его выносили из подъезда в гробу. По его лицу было заметно, что он видел некоторое дерьмо.
    Будет ли теперь он отвечать за базар? Будет ли кому ударом по лицу со смехом пояснять за хлопок одной ладонью?
    Боюсь, что рай и ад возможны только в пост-человеческую реальность, когда после смерти человека через флешечку загрузят в соответствующую локацию. И таргетированный рай в большинстве случаев будет соответствовать спросу – в нем можно будет вести модные философские беседы под легким кайфом с такими же как ты сам, в красивых рубашках, со стильными стрижками бород и изумительными прическами, не отрываясь от непринужденного орального секса с едва знакомой девочкой-припевочкой.
    Вряд ли бы в этот рай поместился он, Тычоев, и его друзья, синяки под глазами. Хотя до конца я в этом уверенным не буду, это все же Россия, тут нельзя без сюрреализма. И последняя радость в том, что границы сознания пока еще вертухаи не охраняют.
    Я смотрел, как Тычоева грузили в кладбищенский ПАЗик, а он никуда не смотрел. Грязи по колено. Это у меня в душе. На улице уже подсохло. Я подумал, что надо бы выйти попрощаться с ним, но понял, что выходить необязательно, можно проститься и отсюда, и едва заметно махнул ему рукой.

Упавший кувшин, не успевший разбиться
synkka_loki
    Глобальное потепление должно быть, но пока нет на это денег. Наверное, не при нашей жизни потеплеет…. Что же так холодно-то, а?
    Светла лампа. Я сижу перед ней и смотрю, что написано черным по белому в исторических каракулях былых веков. Там не написано ничего хорошего. Все всегда было плачевно, в лучшем случае так себе. Откуда же взяться хорошим вестям теперь? Не соберешь добрый урожай, если плохо посеяно. В самом лучшем случае — посеяно кое-как.
    Я откладываю книгу. Я снимаю очки. Я снимаю штаны и рубашку. Было бы неплохо поспать. Я смотрю на часы и вижу, что пора надевать рубашку, штаны и очки обратно. Я поторопился их снять, хотя наоборот никуда не торопился.
    Звонок. Я иду открывать с рубашкой в руке и в волосатых штанах. Мне мерещится, что за дверью соседка снизу, говорит, какого хера! Заливаете в три часа ночи! А я ей сейчас скажу — баба Вера, говорить с тобой нету мочи!
    Ну ничего, мы ее потом из розетки облучим. Прошел по коридору, открываю дверь и немного туплю в пустоту. Никого нет. Потом все встало на свои места — это сработал будильник, а не дверной звонок. Прибегая к допущеним, создал ситуацию из ничего.
    Вокруг начинают ходить, греметь шкафами, шуметь феном, стучать крышками кастрюли, чайника и унитаза. Кто-то неуклюже свернул полку – повалились все книги, рассыпались буквы. Но вскоре все стихло, все ушли кто куда. Я снова остался в блаженной тишине и остывающей пустоте.
    Самым последним из кровати вылез Лев и прошлепал на кухню. Когда все прочие собирались выходить, грохотали и гулко разговаривали — он спал. Или делал вид, что спит. Теперь, когда я захотел насладиться тишиной, побыть с самим с собой, или хотя бы уйти в душный неотгонимый сон, он сразу проснулся. Или сделал вид, что проснулся. Крепче всех спит тот, кто совсем не спит, а только притворяется. Я же пребывал в задумчивости. Теперь явился Лев и приволок с собой вялую скуку. Стоит посередине кухни пеш и бос, ницый взгляд направил в угол.
    Он отворил холодильник и мрачно уставился внутрь. Ему почему-то совсем не холодно стоять босиком на голом полу. Закрыл холодильник, открыл шкафчик. Что-то достал. Затем увидел меня и сел на табуретку рядом. Взял матрешку, расчленил, поставил нижние части на стол, верхушки отложил. Тебе какую, побольше или поменьше? Давай побольше.

Я отвлекся на усевшуюся на подоконник синицу. Она принялась потрошить клювом москитную сетку. Остервенело отбрасывать в разные стороны синтетические потроха.
    Когда я повернулся обратно, Лев безмолвно придвинул мне мою часть матрешки. Пей. Я молча повиновался. Я знал, что спорить не стоит. Проще выпить. Сначала я хотел только сделать вид, что пью. В задумчивости я поставил свою чашу на стол. Лев заглянул туда. Я тоже посмотрел. Там ничего не было. На секунду повиснув, все снова встало на свои места. Лев ничего не наливал в матрешку, а только сделал вид. Ему четыре года, и мне нужно отвести его в детский сад. А я вступил в противоречие с объективной реальностью, и, пытаясь обыграть неуступчивые обстоятельства, перегнул палку и чуть не поехал, попив пустоты.
    Лев вздыхает. Переводит взгляд за окно. За окном чернеет ночь и гудит пространство. Папа, может, никуда не пойдем? Там очень холодно. Лед, камни и колючки. Нам нужно, Лев. Но они смогут простить нас, если мы скажем, что у нас ноги стали острые и мы не сумели встать, мы с них падали? И теперь нам нужно долго-долго лежать в темноте, и тогда ноги снова станут нормальными? Нет, это не вариант – говорю я из коридора, напяливая куртку и башмаки, — это просто яркий пример неверных выводов при отсутствии достаточных знаний. Так, вроде все взял. Очки, яйца, ножик, бумажник. Пошли.
    На часах три четверти седьмого. Из пункта А в пункт Б выходят два человека. Один из них непростительно высокого роста, отчего второй постоянно виснет на его руке и тормозит движение. Лев уже не впадает во всем известную славянскую тоску. Он вертится вокруг своей оси и несет непролазную чушь. Совсем непохоже, что полчаса назад он бродил по щиколотку в унынии и натыкался на углы. Иногда мне кажется, что я не выходил из дома. На самом деле я лег на диван и уехал в себя и теперь это все мне снится. Но нет, Лев теребит меня за рукав и спрашивает, были ли и у меня утренники, когда я был маленьким. Конечно были. Но я помню только те, что были в старших классах школы. Они назывались танцами. Танцевали там, в основном, локтями. Люди на сцене играли в музыкантов и иногда прыгали с нее вниз на публику. Однажды дядя Стас, который подарил тебе робота, на этих танцах подрался. Два хулигана схватили его за руки, а третий разбежался и ударил обеими ногами его в грудь. Какая-то часть дяди Стаса отлетела к стенке, а какая-то осталась в руках у хулиганов. Я как раз выходил из туалета, где был не в себе, и подумал, какой кошмар, дяде Стасу оторвали на танцах руки. Но оказалось, что оторвали только рукава его дряблого пальто.
    Хорошо, что у меня сын — подумал я про себя. Я убежден, что лучшие годы мужчины куда интереснее женских. Нужно всего лишь следить за тем, что сын выкачивает из интернета. Была бы дочь — пришлось бы следить, что она туда закачивает. И сыну потом будет проще воспитывать свое дитё. У мужчин дети размягчают сердца, у женщин разжижают мозги. Да и в старости куда приятнее щелкать на прохожих железными зубами, чем со вздохами вспоминать, какой прекраснозадой принцессой когда-то была.
    Обратно я пошел другой дорогой. Она была не чищена, но кое-кто уже успел протоптать неровную тропинку прямо к моему дому. Я шел и покачивался между сугробов, стараясь попадать ногами в соответствующие отверстия на снегу. За громадами черных домов расплескивались первые всполохи рассвета. Но до доброго утра еще далеко — над головой густо мрачнело лихое одноглазое небо. Мне казалось, что я моряк и иду по качающейся палубе. Это в целом несложно — ходить качающейся походкой моряка. Нужно просто попасть звуками своего сердца в такт ударам сердца моря. Расслабиться и шлепать в развалочку. У меня так ловко стало получаться, что я закрыл глаза и стал пробираться прямо так, на ощупь, тыча ногами в протоптанный фарватер. Иногда я приоткрывал глаза, но все равно ничего не было видно, а открывать их с каждым разом становилось все труднее.
    Вот тут я со всего размаху налетел на айсберг и вылетел с палубы.
    В какой-то момент мне показалось, что я ослеп. Но затем понял, что если бы это было так, то я находился бы во тьме. Вокруг же сияло ослепительно белое пространство. Впрочем, ощущение этого пространства оказалось эфемерным — подернулось и начало растворяться, как только я начал для себя все это формулировать. Мне нестерпимо захотелось потереть руками глаза, но отчего-то я не смог этого сделать. Тогда я просто закрыл их. Вернее, просто по своему желанию перестал видеть расплывающиеся бледные пятна вокруг. При этом я совсем не ощутил никакого механического действа. Я стал подозревать, что и встать смогу, не встречая никакого физического сопротивления. Почему-то я был уверен, что лежу. Я решил снова «открыть глаза». Белый свет мелко подрагивал, будто я смотрел на него через капельку слезы, и продолжал растворяться. Сквозь него просвечивал уже более-менее привычный пейзаж. В конечности тоже с трудом возвращалась жизнь. Кровь просачивалась по стылым норкам и казалось, будто на руки были надеты вывернутые наизнанку ежовые рукавицы. Вокруг сияло утро, восторженно искрился снег. Страшно далеко во все стороны распространялась российская федеральная реальность. Прямо надо мной возвышался серый панельный девятиэтажный айсберг, такой неприметный во тьме. Я, вроде-бы, кое-как встал, и принялся дышать на окоченевшие пальцы.
    Значит, на работу я сегодня снова опоздал.


Весенние воды отошли
synkka_loki
    Весенние воды отошли, год начался. Я собираюсь на Стрит. Зачем? Водиться под листвой, конечно!
    Ежегодные весенние камлания не могут пройти без меня. На стритовой поляне уже завелись первые подрюкзаченные люди.
    Что есть Стрит? Вопрос непознаваем, как анекдот про горящего медведя. Никто не знает, что такое Стрит. Есть море людей на Сурском море, и среди них бытует много разных версий, но все версии уже бесконечно далеки от истины и друг от друга. История — бульварный жанр. Обитатели Стрита давно уже не похожи на тех людей, которые вкладывали в Стрит первоначальный смысл. Никто не может сказать точно, что это теперь за люди. Что-то среднее между хипстерами и бомжами.
    Когда-то Стрит был слетом туристов. Мы пресмыкались там в самом безобразном виде и считали себя настоящими туристами. На самом деле мы были кем угодно, только не туристами. Сейчас, после всех этих походов, сплавов, восхождений мы уже могли бы назваться туристами и полезть в кузовок. Но теперь Стрит является всем чем угодно, только не слетом туристов.
    Поляна на берегу Сурского влаговместилища. Там нет ничего особенного, только вечное: совокупление моря с сушей и коряги. Иногда вместо коряги оказывается скрюченный человек. Дома он благолепный гражданин, хоть в телевизоре показывай. А тут все потаенное выворачивается наружу. Тут он вам не Виталик, теперь он Тиктаалик и вылез из трещины во льду. Здесь нет абсолютно никакой нужды в деньгах. И так верны, понятны и близки эти заветные слова: в жизни нужно быть неактуальным, в жизни нужно проиграть. Вернется потом Виталик домой. Точнее, вернется кто-то похожий на него. Вернее, непохожий.
    Но это не страшно. Через некоторое время дома он все забудет. У него снова появится шанс выбиться в люди – взять кредит, потом платить ипотеку, затем алименты и стать, наконец, приличным человеком. Смотреть по телевизору как чумазых бармалеев мочим в сортире на фоне деликатного пиздежа. И в резюме не напишет: «Ответственный — сторожил украденные дрова; спокойный — пьяный друг отрубал топором насохшую грязь с моего ботинка не снимая его с ноги; стрессоустойчивый — потерялся ночью в лесу без вещей и штанов; и просто бесстрашный — сплавлялся на льдине по заливу с палкой вместо весла.
    Моя дружба с этим местом тянется издавна и крепче стакана водки и удара в морду. Здесь волны не бушуют, зато бушую я (уже нет). Апрельский лес полон размокшей земли, воды и грязи, но за этим и ехали. Я и вся эта разномастная публика, что будет потом полночи кататься на вертолетах, и даже вон та, в платье-палатке. Вчера еще у нее голова спереди была симпатичная, а сзади две косы. Теперь пьяная ухмылка, блуждающие глаза и отпечаток ботинка на спине. Поехали с нами, говорили они, будет весело, говорили они, будут клевые фоточки в инстаграмме. Сквозь запекшуюся грязь и какую-то рванину видно, что она явно следит за собой – и причесалась, и ногти накрасила, и в штаны не нагадила. Я не знаю, как она закончит сегодняшний день и где встретит следующее опухшее утро, но все указывает на то, что самое интересное еще впереди. Мы отгоняем ее от своего лагеря, потому что это мы с виду только такие куртуазные. На Стриту для нас первичен духовный интерес. Как противопоставление самому голому материализму. К тому же мы не пьем, мы колемся. Еловой хвоей и молодой крапивой. А пьющих мы высмеиваем. Высмеивание не так плохо, как кажется. Воспитывает самокритику, например. В России принято дуться и пыжиться в ответ на любое высмеивание. Надув губки, барышня напыженн побежала по направлению от нас, роняя все из рук. Беги, беги. Но, если что, можешь рассчитывать на нашу помощь. Руки пришьем, голову склеим. Посидим, на огонь поглядим.
На небе только и разговоров что о Сурском море. И видно оттуда только черные фигуры, плывущие на льдинах. Изменчивые облака в небе как фигуры ума. Как бы, действительно, не завелись там люди.

Бэд трип
synkka_loki
    Мерно тикает время в такт со странным битом и этническим привкусом. Я доживаю последние часы в этом году. Конечно, я не придаю какого-то особенно заметного значения календарному перелистыванию, меня больше интересует высота солнца над горизонтом и время стояния его в оной. А в том, чтобы сделать в центре зимы точку, из-за которой в году становится уже две зимы вместо одной, я не вижу никакого смысла. Хотя, если вселенная все же бесконечна, то в ней не может быть ни центра, ни окраин, ни смысла, ни бессмыслицы.
    Но есть один ритуал, ради которого в моем доме из года в год все и затевается — новогодние желания. Прошлогодний ритуал загадывания желаний показал, что надо быть осторожным, мечты и сбыться могут.
    Но с каждым годом загадывать желания все труднее. Раньше, когда я смотрел телевизор, мне многое было понятнее, чем сейчас. Я лучше знал, на кого быть похожим, чего надо хотеть, и где это все продается. Телевизор прекрасно ориентировал меня вместе с тысячами других людей в пространстве собственных мнений и предпочтений. Потом мне исполнилось четырнадцать лет и я больше не смог разделять заданный телевидением курс. Я почувствовал себя непреодолимо чужим среди тех самых тысяч людей, которые недоедая и замерзая, не имея возможности раз в год съездить в отпуск, каким-то образом умудрялись гордо ощущать величие страны. Моя голова уже начала плакать, но тело еще продолжало танцевать под лихие завывания теней из психиатрического театра. В мире существуют голод и нищета, нанороботы и беспроводное электричество, но интересуют только очередные подробности инфернальных романов Аллы Борисовны. Очередной ее кандидат понимал всю пропасть, лежащую между их значениями в обществе, поэтому увлажнял ее с уважением и в самой почтительной позе. И я надолго прекратил любые соприкосновения с официальным миром.
    Но раз в год мне приходится встречаться лицом к лицу с тем, от чего я так тщательно оберегаю свои мысли. Каждый год в новогоднюю ночь, за несколько минут до полуночи, я достаю из шкафа устаревший телевизор, втыкаю его в розетку и ныряю с головой в концентрированный сироп элитарного безумия. В ту пору, когда из средств воздействия на мое сознание были только крепкие молитвы, настоенные на коленях, выдержать теле-атаку было непросто. Сейчас же сознание несколько окрепло, да и с возрастом юношеского максимализма заметно поубавилось. Но по утрам все также приходится мучиться от стыда и переживать необъяснимую тревогу. Каждый раз я попадаю в собственную петлю, рассчитывая уж в этот раз выдюжить, нужно же ведь просто правильно настроиться. Накануне даже кажется занятным вновь открывать этот кукаретник. Но ожидания никогда не оправдываются. При всем благом настрое из года в год — лишь бэд трип.
    В прошлом году, когда я последний раз включал телевизор, перед тем как меня стошнило, помню, я услышал, что господь создает преступления из космоса и карает нас климатическими погромами, потому что спутники вредят богу. Особо жестоко карает с большой высоты Россию и россияне превращаются в дураков. Мои ноги подкосились и я почти упал, потянув за собой скатерть, и все, что стояло на ней, с грохотом поехало вниз. Я все же остался в сознании, и под звон кремлевской какофонии и дребезг рвущихся vip-пуканов тех, кому не хватило стула на Голубом огоньке, едва сумел сформулировать свое желание. Под первый залп салюта я уже потянулся выдрать шнур из розетки, но вот ТАМ уже кто-то заухал и захохотал, пуча глаза и схватившись за бока. Щелк!
    Мое желание сбылось. Местами, конечно, сова натянута на глобус, но в целом неплохо, теперь осталось только не вышибить себе мозги в номере дешевой гостиницы. Я ведь сделал свой выбор и теперь наступают последствия этого выбора.
    Мерно тикает время. Его осталось как раз столько, чтобы придумать желание на этот раз и как следует полежать на диване. А пока, пользуясь случаем, хочу передать привет и пожелать чего-нибудь самому себе. Я – это бездушное тело Сережа и безымянная душа. Одна часть меня хочет пожелать второй части в новом году не помереть. А если помрет, то пусть лежит в земле смирненько. Вторая часть меня — человек простой, подарите ему ключ на 15 и гирю на 24.

Доброе утро
synkka_loki
    Я люблю межсезонье — весну, осень. Лето не очень, летом все слишком однозначно. Зимой все еще однозначнее.
    Весной и осенью много мелочей, создающих настроение. Плюс пять, ледяной дождь за шиворот. Ветер в рукава. Осенью мне хочется писать абзацы, музыку, песни, картины. Весной мне хочется читать абзацы, слушать музыку, петь песни. А летом мне хочется только, чтобы исчезли комары.
    Осенью в одинаково ободранных панельных девятиэтажках спальных районов тоскливо прячутся люди. Мерзнут, как лужи. Кто-то кому-то че-то показывает по телевизору. Однообразные драки. Волосатое ретро. Диктор приветствует. Здорово, господа и чуваки. К нам с вами пришла осень. Вот таким образом: в средней полосе России плюс пять, ледяной дождь за шиворот, ветер в рукава.
Выхожу на улицу с велом. Дождь только кончился, хочется ехать далеко и долго. Где довлеющее небо, где лишь иллюзия тепла от костра или горелки. Таежный хвойный чай. Жгучие уголья. Что ж вы, как звезды малые?
    На скамейке у подъезда допивают соседи Димка и Саша-бурьян. Димка в клубе анонимных алкоголиков с давних пор знал всех по именам. Вместе они круглое тащили, квадратное катили. Мастер спорта по всем видам спорта, поэтому условный срок у него уже есть. И почти уже нет жены. У жены в области запросов небольшая охуелость. Лето не успело кончиться, а она уже снова хочет в санаторий млеющих тел. Только без Димки. Глаза бы не видели ни его самого, ни его костюма спортсмена сразу по всем видам спорта. Ну и ты шла бы отсюда, дура. И вообще, слово обезьяна женского рода.
    Саша-бурьян еврей по принуждению и начинающий усач. У Саши-бурьяна прическа Иванушки-дурачка. Я заметил, что такая прическа отрастает у тех, кто слишком много слушает группу Ария или Кино. В недалекой молодости он был эмо-гот, потом слово такое забыли и человека не стало. Был эмо-гот, стал алко-бот. Поиздержалось тело, поизносилась душа. Есть ли у меня несколько рублей на проезд? Нет. И вообще, вы не на остановке, ребята, а под козырьком подъезда, отсюда никуда не уедете. А? Бэ.
    А ты сам куда едешь?
    Выживать и бояться.
    Накапливать знания: как собирать росу, узнавать грибы, пересекать поля, открывать консервированные бобы камнем в тумане и в одиночестве. Нет, это не одиночество, это единение.
    Откуда ни возьмись — еще один идет, Колёк. И его история проста: убыл отбывать, отбыл и прибыл. Вот и вся биография господина Колька. Есть мнение, что на зоне с ним произошла неприятная история. На его языке это называется «проткнуть кожаной иглой тухлую вену». Теперь на воле Колёк играет роль современного викинга, мол, не грабанув ларёк не попадешь в раёк. Но из-за неправильного прошлого все же приходится порой пояснять за необоснованную четкость бытия. А вместо налетов на ларьки клянчить деньги у прохожих.
    Как сел Колёк не помнит, но ведь существует коллективная память. Однажды по молодости он объелся на ночь глядя грибов и его осенило. Забрался в чужую тачку и принялся выделывать кренделя по двору. Собрал в кучу еще несколько машин, а когда приехали сотрудники выковыривать его в реальность, то стал категорически возражать и существенно сопротивляться. Как-то я спросил, что же он понял под грибами? Колёк рассказал, будто все понял, когда глядя на ночное небо, увидел, что это не бесконечно далекие звезды светятся, а в материи из-за ветхости мира протерлись дырочки, сквозь которые просвечивает новый, настоящий мир. Какой материи, темной что ли? Темной, ага. Черной. Набросили сверху на клетку, чтобы мы ничего не видели, а сами живут там настоящей жизнью. И ты пытался на машине прорвать материю и выбраться наружу? Нет, я хотел поехать на дискотеку.
    Хари бол, Колёк! Колёк, как всегда, находится в плохом психическом настроении. От попыток думать на его лбу выделились капельки пота. Интеллектуальная роса. Колёк не любит меня. Наверное, потому что после зоны мыслит слишком узкими и прямолинейными категориями, не пересекающимися ни сами с собой, ни с объективной реальностью. Из них следует, что если не служил — не мужик, не сидел — жизни не видал, машина без магнитофона — плохая машина. В детстве можно обхохотаться в штаны от таких закидонов, но в зрелом возрасте уже не до смеха. А еще хотим лезть в космос воевать с инопланетянами с такими-то взглядами. Я восхищаюсь его образом мыслей и в целом считаю, что он достоин тех реалий, в которых живет.
    Колёк имеет друга – шизофреника Стёпу. Пару лет назад он бродил туда-сюда по двору и показывал дули голубям. Потом немного отпустило и он стал пить, дружить с Кольком и матерым спортсменом Димкой. Все думают, что каждый день он ходит на работу, но на самом деле на дежурство. Стёпа тоже не понимает, что армия – это плацкартный вагон, который едет целый год никуда. И тоже косо смотрит на меня, особенно когда я выхожу как сейчас, с велосипедом и в велосипедных колготках. Что поделать, я одеваюсь в угоду аэродинамическим богам, а не шизофреникам. Программисты, велосипедисты, сатанисты – все это для него примерно одно и то же.
    Еще Колёк владеет четырнадцатой моделью Жигулей. Говорит, ему она полагается по понятиям. Он катается на ней со Степой до универсама. Степа очень благодарен, водительских прав ему не видеть, как своих ушей. Иногда они уезжают куда-нибудь подальше. По авторитетному заявлению Саши-бурьяна, где-то там на краю земли они слушают Круга, и пускают по нему друг друга. А затем мучительно страдают оттого, что никто не может правильно ответить на простой вопрос – ты кто по жизни?
    Стёпа в свое время закончил некий Колледж управления (транспортными средствами). Откуда-то оттуда повышенная чувствительность к авто-темам. Ему с Кольком постоянно мешает моя машина. Точнее то, что ее аккуратно сделали прилежные немцы с пробором. Стёпа почему-то хочет обидеть меня этим и упрекнуть ее возрастом. Но машина выполняет все свои функции, а по поводу того, что она не молода, я не комплексую, поскольку не пытаюсь выразиться через обладание и прославление предмета. Кажется, это более всего и злит Стёпу.
    Распахнулась дверь, на свет появился еще один. Егорыч уже старый – ждет билет с того света. Хотя он больше устаревший, чем старый. Кожаная кепочка, лишний вес, мудацкий прищур того, кто якобы внедрен в житейскую мудрость. Сигареты «Св. Жорик», прическа «Озеро в лесу». Знает все о таинстве назначения пенсии, колесах от избыточного давления и обо всей остальной социальной возне. С нами, молодежью 30+, ему говорить не о чем. Отсутствие свободного времени и воображения спасают лично меня от многих известных болезней, а болезни — самая излюбленная тема страдающего диабетом, радикулитом, головными болями, разной длиной ног и близорукостью Егорыча. Но общаться приходится.
    Егорыч тайно влюблен в старшую сестру Димки Юлю. По авторитетному заявлению Саши-бурьяна, она является главной героиней Анального происшествия-4. Возможно, Саша-бурьян утверждает так лишь потому, что Егорыч не любит евреев и приравненных к ним отдельных категорий граждан. Мне сие неизвестно, однако, почему бы и нет, у нее имеются все данные для звезды российской порно-эстрады.
    Егорыч тайно влюблен уже лет двадцать – примерно половину всего возраста Юли. Он утешал себя насчет ее возможного актерского прошлого. Говорил, что, в сущности, нет ничего страшного в оргиях, снятых на камеру. Это даже как-то называется в духовной физике. Якобы есть научный термин, определяющий такое поведение женщины, но он его забыл. Я заметил ему, что когда несколько самцов пользуют одну самочку, это называется gangbang, но, кажется, он не понял шутки.
    Когда-то давно он пригласил Юлю на свидание в лес, но она отказалась. Чтобы сгладить неловкость, он ей подарил меховую шапку, не новую конечно, но вполне еще приличную. В этой шапке вы будете самая красивая в автобусе. А если перейдем на ты, то будут еще сапоги и магнитола. Это уже скорее всего она не услышала, стремительно удаляясь на недосягаемое для Егорыча расстояние. А через некоторое время Юля познакомилась с местным участковым, с которым весьма скоро успела вступить в отношения, значительно согревающие их дружбу. Саша-бурьян рассказывал, что участковый не дарил шапок, а просто прямым текстом позвал Юлю к себе снимать трусы. С тех пор любовь Егорыча стала тайной и какой-то потной, а разговоры все больше о высокой замогильной духовности и кажущегося близким отхода в мир без социальных противоречий.
    Тем временем соседи продолжали упыряться. Колёк зашатался от третьесортного выпитого, бутылка ебоньк на пол. Димка насупился. Колёк замычал. Мол, не волнуйся, друг, это просто такая незатейливая форма троллинга. Егорыч вздохнул. Саша-бурьян принялся ерошить глупую прическу. Димка хотел возразить, но не сумел. Колёк достал из пакета мятую полторашку с чем-то. Уже неважно, с чем, на бесптичье и ж**а соловей. Замяли.
    Димка прошагал несколько метров в сторону и уперся лбом в стену. Поссамши, попытался вернуться на прежнее место. Не очень-то выходит. Не справился с управлением собственным телом и пробороздил рожей свое художество. Колёк смеется и от смеха из носа вылетает сопля.
    В доме напротив к окну подошел участковый и мрачно взглянул на мир. По выражению лица можно было прочесть — ну и погодка. Мент приложил свой шаблон и остался недоволен увиденным. От порыва ветра слетевшие с ветвей капли забарабанили по подоконнику, как в жестяной барабан.
    Медленно заскрипела дверь. В щель высунулась старуха в лохматом платке. Опять здесь стоите, уроды. Баба Нюра кое-как выкарабкалась наружу. Набожной походкой прошамкала к вентиляционному подвальному окошку. В руках целая кастрюля безымянной питательной смеси для бездомных кошек и котят. Навалила хрючево в миски деревянной ложкой. Егорыч удовлетворенно шмыгнул носом. Из собеседников он предпочитает старуху. На небе только и разговоров, что о таблетках, процедурах и капельницах.
    Снова скрипит дверь. Надо валить, пока они все не вылезли и в кучу не собрались. Итак уже опаздываю на приключения. Впереди несколько тягучих апхилов и как награда – посмотреть на город с высоты. Заценить, сколько боженька дурачков наделал. Я нисколько не надменен, но данный эффект неизбежен в таких делах.
    Я оставляю всю честную компанию, с изысканностью английских лордов уже потягивающих ерша. Порой мне интересно послушать, чем живет кабацкая теребень. Самые значительные философские мысли вспыхивают, когда лучше бы похмелиться, да нечем. Но этот этап они уже успешно перепрыгнули. Я ничего не понимаю в английских лордах, а от ерша свинею. Я отказался от алкоголя на волне отказа вообще от вредных привычек. Я уже отказался пить, курить, ругаться, смотреть телевизор, волноваться, есть полупродукты и мясо, суетиться, узнавать новости, ходить в парикмахерскую и размышлять. И мне все еще хочется отказаться от чего-то еще. Но я не смогу отказаться от самого главного – от зависимости отказываться от чего-то еще.
    Я остаюсь в стороне. Сейчас пойдут разговоры о женщинах и политике. Все же больше о политике. О том, что хорошо бы посадить в тюрьму нефть по тридцать рублей за баррель. О том, что хватит раскачивать яхту. Что неплохо было бы делать из Ленина кошачий наполнитель и продавать за границу. Да для какой надобности несешь ты эту околесицу? Пусть лежит пока, не ты клал, не тебе и выносить. Ты ходил на выборы? От перестановки мест слагаемых сумма не меняется. В целом, разница-то небольшая — раньше все поганей было, а теперь поганей стало. А этот-то вчера, говорят, запутался ногами в многоходовочке и упал. Уж на четвертый срок пошел. Да у него проездной. Неполиткорректно. Одобряю. И несколько литров спустя все же о женщинах.
    Вщелкиваюсь в контакты, разгоняюсь. На встречу шпарит бывшая одноклассница. В одной руке она сжимает ведерко с шашлыками из ближайшего супермаркета, а в другой разборный мангал с шампурами — набор выживания в случае внезапно наступившего мая. Немного странно смотрится в октябре.
    Давным давно, за третьей партой второго ряда, после того, как прозвенел звонок, но учительницы все еще не было и поэтому все стояли на ушах, я впервые признался ей в ненависти. С того дня я колол циркулем ее пухлую ляжку, кидал мусор в ее девичий портфель и демонически торжествовал, когда ей удавалось схватить «гуся». Признаюсь, удавалось ей это не часто, потому что училась лучше и серьезнее меня. Но она воспринимала мои издевки и в прямом смысле подколы как знаки внимания. Потому что девочек всю жизнь учили, что кнопки на стуле и оторванные косы, намотанные на руку, есть проявления любви, которые только и могут выдавливать из себя неразумные и неуверенные в себе мальчики. Удивительно, но этот миф большинство женщин проносят с собой через всю жизнь, в очередной раз подбадривая счастливую обладательницу свежего фонаря под глазом, томно вздыхая: бьет – значит любит.
    Она не заметила меня, или умело сделала вид, что не заметила. Но я решил досадить и подкатил ближе. Привет. Ооо… Она произнесла это разочаровано. Как дела? Я соврал, что отвратительно. Че так? Да время слишком быстро летит, недели пролетают как часы. А в остальном, по мелочам, все нормально. А у тебя? Она молча приподняла повыше свою поклажу, мол, смотри, не видишь, что ли? Вижу. Сейчас дождь начнется.
    Я покатил вперед. Настроение пять-плюс, начинается мой любимый ледяной дождь за шиворот. Ветер в рукава. Отдых от комфортного проживания в обществе и в городе. Если разобраться, то самое лучшее в жизни всегда происходило только когда я выходил за рамки привычного себя. За границами обыденности и привычных поступков, свойственным моему тихому застенчивому характеру, я ничего не видел, как за плотным крепко сколоченным забором. Однажды я узнал, что в мире пространства и времени есть бесконечная возможность узнавания нового. И с того момента я всегда ищу и буду искать это ощущение снова, с маниакальной настойчивостью уходя все дальше и дальше, погружаясь все глубже – в себя. Димка сказал, что сорвало стоп-кран. Я полюбил эту страну, потому что по ней можно идти каждый день не меняя направления и удивляться. Состояние «в пути» раньше я ощущал только в путешествии, теперь я всегда в нем. Наверное, потому что моя привычка отказываться ото всего, наконец, дает свои плоды. И я могу отлично провести время там, где нет никого и ничего. Любое место, куда бы я ни отправился – именно то, что нужно, даже если там нет ничего, кроме травы и ветра.

День на дне
synkka_loki
    Вчера я присел на скамейку. Ту самую, на которой давным-давно я проводил многие часы своих юных лет в кругу приятелей и подруг. Не все приятели тогда оказывались благородными, но зато все остроумными, а девицы не всегда были красивыми, но всегда — отзывчивыми. Мне неизвестно, сколько горючей жидкости было выпито, но думаю, что вполне могло хватить на реку, утекающую в бесконечность. Я не знаю, сколько горючих слез было выплакано, но знаю, что они были хотя бы искренними. Мы были маленькими, а думали, что большими, а с неба прямо в ухо шептал бог. А может — Чикатило.
    Я положил руку на шероховатую поверхность скамьи. Я хотел прикоснуться к чему-то большему, чем к обыкновенной бездушной доске. Я ждал теплого дуновения ветра прошлого. Желал ощутить на лице легкое прикосновение его тени, но не почувствовал ничего. Весело и красиво, опасно и интересно мы провожали молодость с этой скамьи. Мы тратили на ней свое время и деньги, а взамен она предлагала нам блистающую пустоту. Ну, почти.
    Вспоминая былые времена, мне неловко, смешно, грустно и страшно. Иногда — стыдно. Но я бы не хотел ничего менять, представься вдруг такая возможность. Ну и что, что в нас проявлялись все самые странные и страшные черты, что мы выворачивались наизнанку, лишь бы не быть собой. Зато мы не делаем этого теперь. Порой, сумев отбросить тот особый флер, идеализирующий любое прошлое, я ясно вижу нас тогда, рыхлых и гниющих, как гробовые доски. Но оттуда я вынес и кое-что, что влияет на мою жизнь и по сей день. Например, свою буйную, насыщенную любовь к К.
    Наша с ней история вдруг началась одним зимним утром. Мы сидели на спинке скамейки и распивали вермут прямо из горла литровой бутылки. Наверное, это подчеркивало наше противостояние с окружающим миром, и это противостояние одновременно нас объединяло — одного вермута было недостаточно, нужно было обязательно забраться на скамейку с ногами и пить без посуды, с самого ранешенького утра.
    Вермут был холодный. Он туго проваливался внутрь, но не расплескивался, как обычно, ошпаривая высокими градусами желудок, а тихо и печально пребывал в густой форме на самом дне. Кроме него там больше ничего не было. Я мрачно вглядывался внутрь себя и переживал, чтобы меня не стошнило при даме.
    На исходе бутылки дама за чем-то куда-то потянулась, не удержала равновесия и грянула со скамейки вниз. Я немного испугался и поспешил сделать ей искусственное дыхание. За ее здоровье можно было не опасаться, но она не возражала. На всякий случай я попытался сделать еще массаж грудной клетки прямо сквозь пальто, но тут она, все же, отстранила мои руки.
    С тех пор много воды утекло. Еще больше утекло алкогольных напитков. И казалось, что алкоголь — это амброзия, напиток бессмертных. Хотя он не давал бессмертия как такового, но он давал ощущение бессмертия. Иногда я возвращался домой с перекошенной рожей, оторванными рукавами и сотрясенными мозгами — но всегда живой. На деле же оказалось, что вся эта амброзия — обыкновенный сорняк, причем изрядно вредный и опасный. Его корневая система проникала глубоко внутрь, а семена могли сохраняться и не всходить до сорока лет. И если с ним не бороться, то он постепенно угнетет культурные растения и станет хозяином на поле.
    Отзывчивые девушки и их остроумные дружочки. Нас выгоняли из семей, из университетов и рогачек. Когда мы с приятелем пришли устраиваться на свою первую шуточную работу, нас даже не стали слушать, а просто отправили обратно туда, где валялись. Каждый новый день приносил небывалые вести. Кто-то загремел в больницу, кто-то подрался и попал в милицию, кто-то подрался и ему самому обильно и люто ввалили. Тёма напился и уснул, а проснулся в военкомате. Вова проснулся в дурдоме. Коля пошел дальше всех и вообще умер, и уже много лет загоняет чертей под нары в аду. В общем, богемно проводили время, почем зря нагнетая драматизма внутри своих интеллигентных семей. Более старшее и мудрое поколение благоразумно считало, что лучше уж пусть на сейшенах патлами трясут, чем на производстве не тот клапан откроют. Некоторые так и остались там на всю жизнь, по-детски пытаясь укрыться от страшной действительности — ни образования, ни совести.
    Я отколупнул ногтем грязно-голубую краску с небрежно струганной доски. Ничего этого я сейчас не почувствовал. Выветрилось.
    Все было. И все было симулякром. Субкультурой.
    Все следы прошлого в три слоя закатали в асфальт. По новому асфальту едут хипстеры на велосипедах чекиниться друг с другом. На скамейке напротив молчат две тощие девушки в модных штанишках, и нажимают при всех в свой твитор. На углу, где раньше размещалась алкогольная лавка и многострадальный фонарь, водитель грузовика судорожно вращает баранку, будто закручивает огромный вентиль, пытаясь вписаться в поворот. Теперь на этом месте вместо алкомаркета магазин запчастей и сопутствующих товаров для Жигулей: шторки на окна, россыпи гаек и звуки спортивного выхлопа на липучке.
    Много лет назад на этом углу, подпирая рукой стену дома, едва стоял на ногах индийский студент, который безобразно напился водки за знакомство с нами. Его рвало на родину. Теперь уже на нашу общую родину. Студента завали Пандит. Не знаю, имя это или фамилия, просто Пандит и все. В этот интимный момент он не был похож на преисполненного мудрости человека, каким хотел отражаться в наших глазах при знакомстве, и даже не был похож на человека, идущего по этому пути. Он был похож на сопливого и слюнявого ребенка, которому разрешили обожраться конфет, и теперь ему тошно, и не было совсем никаких претензий на завтрашний день. Толстые губы в крошках табака беспомощно елозили и шлепались друг по другу. Внутреннее содрогание, слезы и пот. Рвотный позыв. Безрезультатно. Стеклянные выпученные глаза замерли, и где-то в глубине них таится тихая улыбка и проблеск понимания, что Россия и русские в лице нас — ни друзья и ни враги, а просто меняющая маски хохочущая пустота. В конце своего самоистязания он долго пытался подобрать слова, чтобы попрощаться с нами, но в конце концов только махнул рукой, словно кто-то его дернул за веревочку, и удалился во мрак. Все были уверены, что больше никогда не увидят его.
    Не знаю почему, но я вызвался проводить его. Возможно, из-за того, что мне приятно было прогуляться пьяненькому по ночному городу. Возможно, я рассчитывал, что у индуса еще осталось немного монет. У него, конечно, оказалось еще немного денег, и он почти очнулся от своей нирваны. Мы забрели в круглосуточный магазинчик за пивом, рассчитывая выпить его сидя на остановке, будто на самом деле собираясь дождаться автобуса и уехать домой. Пиво там было так себе. Не покидало ощущение, что на самом деле за ширмой стоит человек, который пьет настоящее пиво, спустя некоторое время мочится в кружку и протягивает ее тебе. Жигулевское. С вас двенадцать-пятьдесят. Но это был едва ли не единственный магазин, работающий по ночам.
    Быстро отовариться нам никак не удавалось. Русский язык Пандита был более-менее днем, но ночью стал весьма беден. К тому же его смущала толстая тетка под видом продавщицы, глупая и агрессивная спросонья. Ее лицо все больше принимало снисходительно-презрительное выражение трудовика, который вынужден в сотый раз наблюдать гогот и галдёж глупых чужих детей по поводу того, что этот напильник называется драчевым. Пандит никак не мог подобрать нужные слова. А я молчал, обдумывая ситуацию, в которой мы только что с ним оказались. Я видел, как снаружи на еле освещенном пятачке возле двери материализовались угрюмые пареньки с окраины и все это время внимательно разглядывали нас, как будто мы соленые грибочки в стеклянной банке магазинчика.
    К тому моменту я уже перестал опасаться таких персонажей. Я уже понял, что за показной крутостью не оказывается ничего, а смелый нрав и наглость являются лишь квинтэссенцией собственного страха, что все может пойти не так, как должно, и нужно успеть отработать программу, пока клиент не разобрался, что к чему, и не переломил ситуацию в свою пользу. Но знал ли это мой индийский приятель? Не вздумал бы он перед ними выворачивать чакры. Как будто бездомному факиру, возможно ему привычнее было бы услышать реплику: «Мужчина, вы приезжий, показать вам город и его окраины?» Но это вряд ли. Пандит не видел всю картину целиком, зато наконец-то собрался с мыслями и выдохнул в сторону продавщицы:
    — Здатуте!
    В этот момент под бряканье колокольчика над дверью в узкий проход между витринами ввалились наши оппоненты. Их было трое — двое вызывающе выступили вперед и еще один сутулился позади — по лицам видно, как единогласно они нас ненавидят. Они вошли лишь для того, чтобы случайно пихнуть плечом моего приятеля. Пандит оказался уравновешенным, как железобетонная плита, и не дураком.
    — Э, слышь! Извиниться надобно!
    — Ребятишки, не накаляем обстановку! — встрял между ними я, пытаясь поудобнее сжать в кармане связку ключей. Пандит тихо вымолвил: «Изините», повернулся к продавщице и попросил какого-нибудь пива и самых дешевых сигарет. Ишь ты, Ганди-джи!
На несколько секунд наступила кладбищенская тишина, неловкость которой равнодушно заполняла продавщица, выкладывая на прилавок сигареты, цедя из крана пиво и отсчитывая сдачу. Безмолвие прервал один из вошедших:
    — Ты че-на, прешь как слон? Индийский, епта! Ща я тебе кабину сверну!
    Пандит отделился от прилавка, невозмутимо прошел между мной и людьми, испепеляющими его лютым презрением. Вслед раздалось:
    — Куда пошел? А ну иди сюда, чучело!
    Пандит дошел до выхода, нагнулся, поднял кирпич, жарким днем подпирающий железную дверь магазина, и с коротким замахом обрушил в челюсть тому, кто стоял к нему ближе всего. Я стоял достаточно близко и слышал, как зазвенели по прилавку несколько выбитых зубов, будто с разорванной нити посыпались бусины. Пострадавший жалобно вскрикнул, схватившись за лицо, и рухнул на колени, пытаясь обнаружить на полу свою потерянную прыть.
    На секунду он отнял от лица руки, показывая всем красное мясо вместо рта. Вскользь брошенном взгляде больше не читались презрение и злость. Во взгляде я прочел изумление и боль, близкую к абсолютной. С удивленным бормотанием «ты че, ты че», остальные быстро выкатились из магазина спинами вперед, наступая друг другу на ноги, едва не забыв прихватить за шкирку обмякшую жертву, и пропали из виду. Только сейчас они хотели нас растерзать, а теперь уже не хотят. Все произошло так неожиданно и быстро, что я даже не успел выудить руки из карманов. Зато стремительно развернувшиеся события почти не произвели никакого впечатления на продавщицу. Кровопролитие ее не касалось. Под потолком перестал бряцать колокольчик и мы снова остались втроем.
    — Изините — проявил еще раз вежливость Пандит и положил кирпич на место. Мы покинули поле брани. В моих глазах Пандит наконец-то перестал быть Ганди-джи.
    А на следующий день он уже сидел на спинке скамейки и приветственно улыбался. С тех пор я всегда вспоминаю о нем, когда дело касается ситуаций, в которых действовать нужно неожиданно и нестандартно, и, по возможности, убедительно. Дальнейшая история нашего знакомства заканчивается, будто ее обрубили топором. Пандит неожиданно пропал с радаров, а до меня дошли слухи, что за ним приезжал строгий отец и насильно уволок его обратно в Индию. За все время он ведь ни разу не появился в институте.
    Я встал со скамейки и стряхнул городскую пыль со штанов.
    Это был наш классический побег от рутины обстоятельств, города и себя, увязшего во всем этом. Время сжималось и растягивалось, как грудная клетка, со свистом в ушах засасывая всего с головой, без остатка, и выдыхая только какое-то подобие человека вперемешку с восхищением, отчаянием и надеждой. И мне это нравилось, но теперь я не ощущаю грусти.
    Я рад, что я не ощущаю грусти. Просто потому, что прошлое ушло навсегда, а я остался. Я не хочу попасть туда, я рад, что не хочу исчезнуть отсюда. Дыхание, похожее на волны времени, совсем не учащенное, как тогда. Все очень похоже на само себя, но все не так. Как будто съел что-то такое, чего не следует, и теперь вдруг все встало со своих мест. И привычные вещи стали непривычными. Только теперь ты знаешь, что через несколько часов обратно уже не отпустит, и слава богу.

Сучья
synkka_loki
    Кошка замерла во сне, жирная кладбищенская земля в цветочных горшках. Ботинки стоят без шнурков, шнурки лежат отдельно, брюки лежат на полу. Безобразно вывернутые — в целом, дорисовывают картину в нужных трагичных цветах. Отпавшие пуговицы. Меня самого сначала не видно, а потом замечаешь что-то в углу.
    Там лежит куча меня, целая куча. Никто не копается в куче; в ней я по отдельности. Руки и ноги, голова и жопа, мысли и смыслы, звуки голоса, стук шагов и цвет глаз. Внутренности и внешность, бесконечные мгновения счастливого ощущения цельности — самого с собой, куда больше с тобой. Это так нелепо и неоднозначно сейчас.
    Я лежу в углу и не могу шевелиться. Не могу даже плакать, хотя тянет заулыбаться. Все слезы отдельно от меня и отдельно смешные слова, отдельно буквы в смешных словах. Отделилось имя мое от фамилии, а потом они расщепились на звуки — всего девятнадцать. Кошка встрепенулась ото сна и, крадучись, пришла, пока я не вижу, полизать беспонтовый мой прах.
    Сначала я не понял, что случилось, но потом было много времени для разбирательств. Вначале было сложно соединять буквы в слова и мысли облекать в подобие смысла. Но потом стало просто. Все просто, я оказался несоизмеримо слабее кое-каких обстоятельств. И это не самое страшное, что могло случиться — превращение имен в бесполезные числа.
    Мне нечем сказать, хотя раньше мог выразить такие дела одним словом — такие дела, слетели все кодировки. Так много нужно всего собрать воедино, чтобы хоть как-то увязать концы с концами. Могу лишь отметить, что одно слово это слепо идет на стук сердца, слабо поддается трактовке. Мне нравится, что все пошло не так. И что разваливается смысл от попыток его выразить словами.

Взгляд свысока
synkka_loki
    Я стою перед кучей снаряги, которую мне предстоит уложить в рюкзак, включая еще один рюкзак для штурма. Ледоруб, газовые баллоны и теплая одежда вздорно смотрятся, когда за окном плюс тридцать. Тем не менее, через несколько дней будет на пятьдесят градусов меньше, а также ветер, пурга, туман, гипоксия, плохой сон и одиночество. Сейчас мне нужно все вещи для противостояния этому аккуратно и умно упаковать, чтобы дотошному привокзальному милиционеру в форме как и полагается — цвета бесконечной беспросветной тоски — было немного стыдно вышвыривать на пол при досмотре. Что поделать, это его единственная возможность компенсировать комплекс национальной неполноценности.
    Я как святорусский мох, обычно мне больше хочется на север, по кустам и оврагам мерещиться. Но я снова еду на юг, на более серьезные высоты.

    Год назад, когда мы сидели и отдыхали на перевале Кыртыкауш, кто-то спросил — а зачем мы сюда пришли? Не в том смысле, что делать тут нечего — наоборот, вид отсюда открывается потрясающий, дух захватывает, все нормально. Может быть, вопрошающий слишком вымотался на тяжелом перевальном взлете и теперь ноет? Нет, только не он. Он уточняет, что имел ввиду.
    Что отличает человека от других животных, даже самых интеллектуально развитых? Вот что: непрактичные и нелогичные поступки. У животных поступки жестко и определенно мотивированы. А человек, например, ни с того, ни с сего берет, и лезет на перевал Кыртыкауш. Корова тоже могла бы забраться сюда. В поисках корма, да и только. Животное не пришло бы сюда просто поглазеть по сторонам. И это главное отличие человека от животного. Глупое рациональное животное хранит и преумножает свои ресурсы. Умный человек их бросает на ветер.
    Умен ли человек в таком случае по сравнению с животным? Умен, да еще как. Ибо понимает, что никакого смысла хранить и преумножать ресурсы нет. Мало того, вообще никакого смысла в жизни нет. Человек знает, что смысла ни в чем нет и быть не может. Человек знает, что удовольствие жить влечет за собой обязанность умирать. Бросив шапку себе под ноги в придорожную пыль, идет человек покорять пространства, космические дали. Лезет на самые высокие горы, чтобы съехать оттуда потом на картонке. Ни зачем. Просто так.
    Смысл — категория не универсальная. Занести лавешку кому надо — смысл есть. И в столовку сходить пожрать — тоже смысл есть. А у всей жизни в целом смысла нет. У жизни есть причина, под каким бы углом ее не рассматривать. Можно этот смысл придумать, если совсем невтерпеж, но будет ли он им являться? Один человек в выдуманном мире интернета выразил это такими словами: смысла нет даже у молотка. Молоток не для того, чтобы им забивали гвозди, а потому что его сделали, полагая забивать им гвозди.
    Животная черта — искать во всем смысл. Сущностная. Искать правду, искать выгоду, искать подвох, чтобы пацаны не засмеяли. Но может оказаться, что нет никакой правды и выгоды, нет никаких подвохов и никаких пацанов — бывает и такое. Безмотивное.
    Чем бы была человеческая история вообще, и история каждого отдельного человека в частности без влечения к неоправданному и необдуманному? Всего лишь всемирной историей пасущихся коров, боящихся ментов и террористов, экономического кризиса и дождя. Боящихся стать немодными, ненужными и вообще лохами, вовремя не просекшими фишку.
    Нужно всегда помнить, что смысла в жизни нет. Устал идти — сиди, устал сидеть — иди, бьют — беги, убьют — лежи. Есть только красота. И она существует не относительно чего-то, а сама по себе. Как абсолютная категория и определяющее понятие. Единственное, которому можно следовать. И тогда все получится. Тогда не будет разочарования. И обязательно проживешь так, что пацаны, уже при должностях и званиях, не сочтут тебя лохом. А уважуха пацанская — это первая ступень на пути к гражданскому обществу.
    Обременяя себя поиском смысла, обременяешь себя мучительным и безумным выбором между пиками и хуями. Заставляешь себя качнуться в крайность материализма или идеализма. И в этой крайности вдруг обнаруживаешь себя не идеалистом, а задроченным чуханом с проблемами низкой самооценки, и не материалистом, а быком, забредшим пожевать травки не на свою поляну. И идеалист, и материалист — оба лохи, если сами себя через это определяют. Это нужно понимать. Но понимать не всегда буквально, все есть метафора.
    Смысла нет. И слава богу.

Раньше было, теперь стало
synkka_loki
    Мороз и солнце — наверное, в такой чудесный день Пушкину и отстрелили яйца за гаражами. В исторической ретроспективе в этот день, 21 января, слетел с копыт гражданин Ульянов, из которого впоследствии набили чучело Ленина, превратив в экспонат. Но это меня не волнует. Я мажу лыжи и собираю кое-какие манатки, чтобы побродить по целине между молодыми елочками и лосями, сварить на костре че-нибудь попохабнее и посидеть под корягой.
    Современный цивилизованный мир дал человеку главное богатство — свободное время. То время, которое раньше человек тратил на удовлетворение своих базовых потребностей и ухода за самим собой — теперь эту работу с успехом выполняют роботы и компьютеры. Т.е. будущее-то настало, несмотря на то, что все почему-то в это не верят и ждут появления летающих скейтов и самозавязывающихся шнурков, как основного показателя «будущности».
    Свободное время — кто-то это богатство продает, кто-то им пользуется сам, кто-то вообще не понимает, зачем оно ему нужно и куда бы его деть. Каждый воспринимает и распределяет этот ресурс по своему усмотрению и умению. Стоит ли тратить это время, допустим, на туризм, или, например, алкоголизм, каждый решает сам за себя. Выбор всегда есть, нужно лишь иметь немного желания его поискать.
    Поеду-ка я на Стрит. То место, где тесно сплелись два фундаментальных понятия свободного времяпрепровождения Пензенского края — туризм и алкоголизм. Когда-то я ездил на Стрит для того, чтобы пить. Теперь я езжу на стрит для того, чтобы укорениться в своем безалкогольном постриге. Ведь ничто так надолго не отбивает желание пить, как несколько суток, проведенных трезвым рядом с пьяными.
    Но так ли категорична разница между туризмом и алкоголизмом с точки зрения потраченного времени?
    Чем увлечение туризмом отличается от увлечения алкоголем? Да ничем! Хобби? Хобби. Деньги из семьи тащишь? Тащишь. Дома не ночуешь? Не ночуешь. Домой приходишь, воняешь? Воняешь.
    Но разница все же есть. Ее можно почувствовать, когда сквозь упрекающий взгляд домашних обитателей намыливаешься свинтить из дома — если в поход, то в душе создается гармония, если на алкогольный промысел — то гармония разрушается. Вот я мажу лыжи и пакую котелок, а сам слушаю, как кто-то что-то говорит мне поперек. И то, что говорит, как ручеек журчит. Журчит себе и журчит. Я не перебиваю, и ручеек даже еще доволен собой, что такой полноводный. Собрался, тихо высунулся на улицу, как с того света, аккуратно дверь за собой прикрыл и был таков. В пьяном же безобразии я проявил бы пример крайнего бесспокойствия и трахнул бы дверью так, что вылетели бы нахуй все разрисованные морозом стекла.
    Для того, кто в гармонии пребывает, жизнь превращается в житие. Тот, кто не пребывает, тому будет тошно и придется всю оставшуюся жизнь деньги в интернете собирать на переливание мозга. А у того, кто пьет слишком много пива, отрастет женская логика.

Я и диван
synkka_loki
    У меня есть диван. Я ложусь на него, чтобы ничего не видеть и ничего не слышать, и в то же время проникать в самую суть вещей. Я могу лечь на живот и неистово спать, или, широко перевернувшись, раскинув руки, пялиться в девственную белизну потолка. Каждый день я ложусь на него, как в последний раз, даже если мне через пять минут нужно вставать и уходить вон. Даже если я просто проходил мимо.
    Счастливые мгновения жизни, когда я просыпаюсь на диване далеко за полдень, после живительного послеобеденного сна. В волосах и бороде еще тают застрявшие клочки туманной неги и лохмотья сонных миражей. Сновидения окружают мою голову обрывками косматых облаков и не спеша растворяются в пространстве от моих попыток ухватиться за них. Я свешиваюсь с дивана и смотрю вниз. Где-то там, далеко, на холодном полу стоят мои тапки. Я заглядываю вниз, будто в яму. Слезать в нее не больно то хочется.
    Леса и диваны — вот мои храмы. И если с лесами все более-менее понятно, то с диванами еще не все и не для всех очевидно. Итак, диваны. Только пребывая на диване мне по-настоящему хорошо. Только там я нахожу утешение, и только там я могу понять, кто я такой на самом деле.
    Утлый диван есть мой плот, на котором я держу оборону среди бушующей суеты и набегающей скуки. Лежать с закатившимися глазами есть мой марш доброй воли. Тихий всхлип пружин и объятия пледа есть мой миф о том, что я был когда-то несчастный, прислоненный к стене человек. Протяжный зевок и кошка в ногах есть мой путь, и пребывание в этом пути утолит все мои печали.
    Диван — настоящий, верный, надежный друг любого мужчины. Хоть продавленный, хоть обоссанный, или, как у меня — не продавленный и не обоссанный, с приколоченной над ним полкой, откуда можно выудить книжку по настроению и повалиться на спину, провалиться в безвременье. Но в любой книге может поджидать разочарование, а в диване — никогда.
    Диван есть центр дома. Достойный престолонаследник русской печи, от которой пляшет все остальное. Родной брат сундука, на котором можно было и сидеть, и спать, и прятать добро от разбойников, и самому прятаться от суеты и любопытных глаз неугодных людей. Важный и неотъемлемый, как самовар, вокруг которого собиралась вся семья, чтобы удостовериться, что все в порядке. Но где теперь сундук и самовар? А диван — вот он. Я приглашаю всю свою семью пить чай на диван. Стол не важен. Если мне понадобится стол, я пододвину его к дивану, а не наоборот.
    Алтарь. Трон, на котором восседает или возлежит хозяин — глава семьи — батя — я. Отсюда батя противостоит устройству мира и борется с установленными порядками. Размышляет, как жить иначе. Жизнь — это борьба, и только в борьбе ты понимаешь, что жив. Прямо не вставая с дивана. Прямо в семейных трусах. Как известно, батины семейные трусы выражают куда больший протест, чем крашенный в фиолетовый цвет ирокез сына. Диванное лежбище — это место сопротивления, где новые формы свободы сталкиваются со старыми архаичными формами власти, долга и обязательств.
    Диван есть храм. Бога то везде одинаково — и в иконе, и под ободком унитаза, и в утренней росе, и в случайной пуле. Но на диване я ощущаю его явственнее и он представляется мне понятнее. Оттого кажется иногда, что в диване бога чуть-чуть, но больше. Думать, что это так, приятнее. Думать лежа, пуская корни, прорастая вглубь — себя.
    Может быть, это звучит как богохульство. Ну и пусть. Лежа на диване я понял, что бога нельзя оскорбить. Все что есть — от него. Даже богохульство. Даже неверие в него. И в самом слове «бог» нет ничего святого и сакрального. Это просто указатель, который указывает на ту реальность, где это понятие работает. Пролежав на диване пятнадцать лет, я понял, что бог не существует в том качестве, в котором его мыслят большинство существ, потому что нет ни одной причины, по которой он не мог бы явить себя однозначно, выйти из тени веков и сказать — вот он я! Пролежав еще пятнадцать лет, я стал ловить себя на мысли, что вглядываюсь во что-то, что еще не до конца понимаю, что это такое, но похоже на самое главное.
    Если хотите проверить, умна ли кошка — положите на видном месте пустой пакет. То, что кошка постарается забраться в пакет, и будет показателем ее интеллектуальной развитости. И наоборот, если хотите проверить, глупа ли собака — прокатитесь рядом с ней на велосипеде. Умная собака не обратит на вас никакого внимания. А если хотите проверить, умен ли человек, занесите в его комнату диван. Понаблюдайте, как непреодолимая сила побудит испытуемого сесть на него. Но все же наилучший результат будет достигнут, если человек на него ляжет, тем самым увеличивая площадь соприкосновения с благодатной поверхностью дивана. Объяснить свое поведение испытуемый, скорее всего, не сможет.

Превозмочь мир
synkka_loki
    Сквозь завывающий ветер я пробился головой вперед к автобусной остановке. Снег набился в карманы и лепил мне посмертную маску. Прорываться сквозь вихрь и метель – порой это то, что только и нужно. Остановку занесло с трех сторон, навевая мысли о покорителях Антарктиды. Внутри топталось несколько существ. За поднятыми воротниками бесформенных шуб, нахлобученными шапками и повязанными сверху шарфами было не разобрать, кто это. Может быть - мужчина, может быть – женщина. Может быть – пингвин. Существа ждали автобуса, чтобы уехать отсюда. Какого угодно автобуса, чтобы уехать куда угодно. Они переминались с ноги на ногу и прохаживались по клочку вытоптанной территории внутри остановки, время от времени натыкаясь друг на друга, на углы, на скамейку, разворачиваясь и продолжая дальше свой путь интеллектуального пылесоса.
    Я не топтался. Мне было совсем не холодно – я кое-что понимаю в зиме и подштанниках. Если в спину человека будет дуть штормовой ветер, вопрос удачи или провала будет зависеть от правильной конструкции подштанников. Соотношение зимы и подштанников повлияло на становление моей личности даже больше, чем узор на ковре, который я рассматривал перед сном. Зима и подштанники – это как гравитация и яблоко. Как объем и ванна, полная воды. Ванна, полная горячей душистой воды. М-м-м-м… Вместо ванны можно додуматься до подштанников правильной конструкции – Эврика! – и, как тот мужик-короед, только и смотреть, как бы в зимний лес убежать. Или пойти сюда, на остановку.
    Ветер пригоршнями швырял мне колючие льдинки в лицо, но, мне было не обидно, и, в общем, вполне комфортно. Но все равно хотелось побыстрее попасть в автобус. Мысли плавно обволакивали тему за темой. Одни мысли расслабляли мое тело и я забывал, где нахожусь. Другие напротив – выбрасывали в реальность и заставляли смотреть на окружающий мир – построже. Чертовы пингвины. Автобуса все нет, они подняли гвалт. Чтобы сделать такое необыкновенное? Выстрелить в них? Нет, скучно.
    Лучше все же погрузиться в думы иного плана. Таять и тонуть сквозь свои мысли. Как айсберг, сунувший нос в слишком теплые воды. Семья? Странный союз ее бесконечно длинных ног и моих бесконечно длинных дорог. От таких союзов бывают дети, будь на то божья воля и дозволение «путина», сном которого и является наша физическая реальность.
    Кажется, через год подплыл автобус. Он начал тормозить еще за несколько метров и доскользил по снежному крошеву уже на заблокированных колесах. Пингвины оживились и поползли к автобусу, как черви к свежей могиле. Замерзшие стекла автобуса казались непроницаемыми, лишь из протопленных пальцами дырочек то тут, то там моргали любопытные глаза обитателей - не пора ли выходить? В одном месте дырочка была протоплена чуть больше, и из нее проступало изображение мальчика, промерзшего на стекле, словно журнальная вырезка. Открылись двери и полярная экспедиция поспешила начать загружаться.
    Мне хотелось бы, чтобы капитан автобуса улыбнулся и сказал:
    - Простите, что заставил вас ждать!
    А я бы ответил: «Все в порядке, я не ждал. Я просто стоял здесь и наслаждался сам собой!». Но он угрюмо молчал, из-под косматых бровей всматриваясь в седую строптивую даль. А я уютно расположился рядом с промерзшим на окне мальчиком, открыл книгу и стал читать о том, как разорвать бесконечный круг сновидений «путина». Преодолеваю целину, автобус повез меня домой со скоростью 120 верст в неделю.

Куда
synkka_loki
    Однажды знойным полднем я въехал на велосипеде с шоблой своих приятелей в почти что безымянную деревню, едва ли обозначенную на карте. Поставили велосипеды к дощатой стене продуктового магазина, а сами пошли внутрь. Мы проделали уже немалый путь и теперь намеревались хорошенько отдохнуть и подкрепиться в тенистом дворике магазина.
    Устал ли я? Очень. Такой вот странный отдых — от работы, от города, от людей. Я давно приметил, что любые монотонные, равномерные и терпеливые упражнения, будь то бег, плавание, чистка картофеля или избивание неприятеля, способствуют тому, чтобы человек вывалился из реальности. Я предпочитаю велосипед. Отличный способ найти просвет в стремнине потока мирских дел.
    Чем дальше я еду на велосипеде, тем плавнее становятся мысли. Чем выше моя скорость, тем быстрее разглаживаются неразрешимые вопросы. Чем замысловатее рулежка, тем в большем покое я пребываю. На пике максимального качества езды я достигаю точки абсолютного покоя. В точке абсолютного покоя я неуязвим для белого шума окружающей действительности. Я прозрачен. Я невменяем.
    В этот момент я океан. Где-то там, на поверхности, бушуют штормы, рушатся миры, гибнут цивилизации. Но, пребывая в толще воды, в непроглядной темноте и тишине, мне видится это все не более, чем мелкими неурядицами и досадными обстоятельствами, способными существовать без моего участия и не касаться моего внимания. Всего лишь рябь. Очень скоро любые невзгоды разглаживаются и не оставляют следа, как не оставляют никакого следа самые страшные бури на поверхности воды. Поверхностные дела мне совсем неинтересны. Библейский персонаж провозглашал: «Я видел все, что сделано под солнцем, и вот, все — суета сует и томление духа». И, как известно, когда постигаешь этот смысл — то стоишь в одном шаге от отчаяния — и в одном от просветления.
    Я достигаю высшей точки, переваливаюсь через нее, и теперь мой велосипед стремительно набирает скорость, стремясь под гору. Только катится вниз одна форма, и эта форма не имеет содержания. Я улыбаюсь.
    Я рассредотачиваюсь. Потом сосредотачиваюсь. Умиротворение разливается по телу. Чувствую, что не только легок и остер мой ум, но и тело давно уже не розовый ленивый господин, которому я должен служить, а выносливый и неприхотливый слуга, который счастлив служить мне.
    И вот, в этот знойный полдень в безымянной деревне я купил себе бутылку холодного кваса, расстегнул молнию на взмокшей джерси и растекся по завалинке. Наше общество напоминало мне всадников на привале, только кони были алюминиевые и углепластиковые, и очень худые. Вместо металлических шлемов с кольчужной бармицей мы поснимали свои пенопластовые каски, а вместо шпор скрежетали по асфальту шипами контактных педалей. Разморенные и оплывшие, мы поначалу ленились говорить друг с другом, и лишь прихлебывали из бутылочек, уставившись каждый в свою точку. Но постепенно расслабленные умы вышли из медитативного оцепенения, и из приятелей начали сыпаться первые осторожные остроты.
    — Какое колесо не крутится на велосипеде, когда он едет?
    — Очевидно, которым ты закинулся, братишка.
    Вдруг из-за забора выкатился на своем ветхом советском велосипеде паренек. А за ним еще один, и еще. Первые два были чумазые, белобрысые и лохматые. Оба худосочные, а третий — толстый. Аккуратно причесанный, в продранной, но опрятной рубашке. Хотя с него струился пот и было очевидно, что езда на велосипеде дается ему тяжелее всех, но по чему-то едва уловимому было заметно, кто из них тут вожак и обладает большими правами.
    Парни явно не ожидали встретить у магазина нас, городских велосипедных пижонов, пестрящих бестолковыми непонятными словами на облегающей одежде. Они с любопытством разглядывали нас, нашу экипировку и велосипеды. Вожак, как полагается, вышел вперед, и, поплевывая в пыль, спросил, откуда мы и куда едем. Мы ответили. Кто-то с улыбкой предложил, мол, давайте, ребятки, с нами. Толстяк окинул его взглядом, склонил голову набок, хмыкнул и развязно ответил:
    — Куда? — в том смысле, что это мы бездельники с велосипедами, городское дурачье, которому нечем заняться, а у него-то есть дела и поважнее.
    Вопрос прозвучал с ухмылочкой, с прищуром, по-детски надменно и оттого столь же комично. Но сквозь этот вопрос уже просвечивало что-то более глубокое. И опасное, как я понял чуть позже. Из этого вопроса сквозило безвозвратностью. Куда? Такой простой вопрос поперек всего движения. Палка в колеса всему стремлению куда-то — куда?
    В этом «куда» было так много искреннего удивления. Ведь все, что только может быть настоящего, ценного, значимого, находится прямо здесь. И ехать никуда не нужно, нужно ехать сюда. В эту самую точку. И находиться только в этом конкретном моменте.
    Это «куда» прозвучало с такой недостижимой высоты, что вызвало некоторое смятение на лицах моих приятелей. Кто-то глупо засмеялся, кто-то стал беспокойно оборачиваться и заглядывать в другие лица, словно ища поддержки. Куда можно деться из настоящего момента? «Куда?» — задал себе этот вопрос и я, и просветлел.

Вечер
synkka_loki
    Мои разворошенные карманы. Мои забинтованные очки. Мои граненые стаканы. Мои расширенные зрачки.
    Твои разложенные диваны. Твои раскиданные вещички. Твои собранные чемоданы. Твои разобранные чемоданы.
    Мои отосланные письма. Мои не отосланные письма. Мои разорванные письма. Мои неразорванные письма, повергающие в триумфальный хохот. Сбивающие с ног, как вылетающее из-за угла полено. Сбивающее с мыслей, как неожиданное просветление. Кому все это надо было?
    Тому, кто смотрел в запотевший дверной глазок. Как будто командовал танковым батальоном в кровавом рагу, и не в глазок, а в бинокль смотрел на мою одинокую фигуру.
    Одинокую, нелепую, поэтическую, нервную,
    Колышущуюся на ветру, будто отбивающую поклоны. Отбивающую поклоны, будто в изумлении расслышав сквозь вой ветра в чистом поле небесное:
    — Э, ты слышь, чо! Есть чо от запотевания?

    Мои разрозненные дамы. Твои развязанные драмы. С книжной полки на голову рухнувших романов побеждает один — с отрывом в один мой голос. Я должен что-то сказать. Я должен что-то сделать. Подобрать бы красивый эпитет и ебнуть тебе по голове.

Переверните что ли
synkka_loki
    Осень подрубила мне ноги. Я рухнул вниз со своего пенька, как с постамента — лицом в затвердевшую грязь, в утренний иней, в липкий обморок. С восклицательным звуком — еблысь! Разбил всю рожу вдребезги. Из нее сочится. В ней нет ни одной доброй мысли. Какие-то яркие круги перед глазами пульсируют — закаты. Кто-то добрый и теплый накинул сверху одеяло. Рассветы.
    Я разобрался в кармических вопросах что к чему — теперь остается посмеиваться в натянутом на голову одеяле и иногда среди ночи заходиться в безумном простуженном лае. Как маленький мальчик, который только-только научился пользоваться своей пубертатной закорючкой, но его жизнь уже никогда не станет прежней — легкомысленной, свободной.
    Осенью мне традиционно хочется бить людей. Хотя это совсем не характерно для моего мировоззрения, но все же природа берет свое. Может быть, все дело в эволюционной ошибке. Может быть, чтобы просто немного согреться.
    И вот я лежу на трухлявой картонке, как парное дерьмо, где-то между лужами и небом. Внимательный доктор сверлит меня умным взглядом.
    — Духовной жизнью cо скольки лет живете, молодой человек?
    Я закрыл глаза и на несколько секунд исчез.
    — Понятненько. Так и запишем — ОРЗ. Пока еще только ОРЗ, — и в сторону кого-то доброго и теплого — а ведь час назад он хотел мне морду разбить в кровавое рагу, проказник. А теперь лежит на картонке как парное дерьмо. Я ему еще за это очки сломал. В общем, давайте ему какой-нибудь вот этой ерунды по пару капель на килограмм веса, не разрешайте вкручивать по лесу на холодном ветру. И не давайте мечтать. И работать, работать, работать!

Вышибло
synkka_loki
    Нет, ничего не произошло. Я все такой же бестолковый, и сегодня всего-навсего пятница. Вчера я был невыспавшийся, а сегодня влюбленный. Я еду к тебе на капоте машины. Только я сейчас этого не понимаю. Но на завтра уже выйдет отличная история — как меня везли на капоте машины. Помнишь, как мы познакомились? Еще тогда, в прошлой жизни?
    — Гражданин, не хотите ли быть со мною знакомым?
    — Думаю, не стоит этого делать.
    — Отчего же?
    — Помнишь, в детстве твоя мама не разрешала тебе играть со странными и стремными детьми? Так вот, это со мной нельзя было играть. Поэтому мы не познакомились раньше. А теперь и тем более — куда уж! Посмотри, какая ты замечательная, а я?
    — Мне кажется, вы все же лучше, чем хотите показаться. И просто набиваете себе цену.
    — Ну ладно, пусть будет так. Руки вверх, дамочка. А теперь сбросьте свои панталоны.

    Мне тогда еще снился сон, и этот сон был похож на окоченение. В нем я часто был не в себе, и еще чаще просто пьян до изумления. Я, просто маленький тогда, и почти исчезнувший и одновременно все поглотивший сейчас. И что я вижу вокруг? Что распростерлось передо мною?
    Странна Россия.
    И меня ветром волочет по ней.
    Куда меня тянет? Куда меня тащит? Зачем меня среди ночи в темноту таращит?
    Погодите, отпустите, я не одет. Я не готов. Дайте мне, как говориться, на голове поправить. Я еще маленький и мне нельзя...
    А перед глазами уже мелькают лютые цветочки. По воздуху летают мысли и черти в лаптях гнутых. Последнее время очень много чертей. С милым сочетанием подозрительности и легковерия в характере; с затвердевшими в горьких думах рожами.
    Ой, все. Я перекатываюсь в субботу, из кулька в рогожку. А что еще остается? Радеть. Или одеться попроще и идти на базар смотреть народные сцены. Или молиться. Во имя отца и сына, и святого внука Сергея Иисусовича.

Мертвая петля
synkka_loki

    Кажется.
    Я пришел домой, и я сам себе рад. Что-то упало с большой высоты и переломало мне все пальцы на ногах, а мне совсем не больно. Кто-то беззвучно выдохнул из меня в тихий вечер.
    Сижу за столом и стараюсь не выпустить из бороды глухую усмешку. Стараюсь задобрить себя куском побольше. Стараюсь не перевернуть тарелку на штаны, когда от разрастающегося хохота начинает трясти уже весь дом.
    Снаружи темно. Снаружи черно. Я пытаюсь почувствовать момент, когда поздняя ночь превратится в раннее утро. Когда вместо еще раностанет слишком поздно:
    Самосовершенствоваться.
    Жрать на газетке макароны.
    Играть в города во время секса.
    Слишком темно. Зажгите свет, я хочу осмотреть ваши благородные черты. Беззвездная пыль и толща непроглядной земли навалились на крышку дома. Когда под этой тяжестью опоры не выдержат и сломаются, обрушив все в самое себя, я вырою нам новую вселенную. Мысль о том, что это возможно, является почти единственной причиной, по которой любому взрослому человеку не стоит заканчивать жизнь самоубийством. Зажгите свет, я хочу рассмотреть тот момент, когда красивые девушки в модных платьишках превратятся в старушек, для которых пустой мешок из-под сахара с пришитыми ручками вполне сойдет за сумку.
    Но это будет потом, и, возможно, не с нами. А пока приходите в гости.
    Приходите погалдеть.
    Рассказать, что говорил Заратустра.
    Послушать страшную тайну. Прямолинейную, как военный анекдот. Однозначную, как стук в дверь. Предсказуемую, как кульминация сказки о ерше и заднице.


Ледяная баня
synkka_loki
    На небе только и разговоров, что о море. Значит, на небе такая же свалка, как и у нас. И видно оттуда только черные фигуры на снегу. Душа радуется.
    Я облачаю тело в серый костюм и на лицо с исчезающей улыбкой цепляю холодную флегму. Звонит телефон. Чей-то незнакомый рот называет меня по имени и говорит: «Твой выход!». Я отвечаю в чье-то ухо, что я здесь, вообще-то, инкогнито, и вешаю свое тело на телефонном шнуре. Самое время оглянуться назад.
    Детство в трюме тонущего корабля,
    Первая любовь в стиле шипящего угля,
    История о том, как я падал с ночных крыш. Анекдот про то, как я состриг невидимыми ножницами воображаемые волосы Т. Только с крыши я так в конце концов и не упал. Только Т. уже года два как катается колесом по темному царству, блуждая в шарадах собственного разума.
    Оглянувшись, я вижу в чистом поле магазин игрушек.
    Где-то там я искал грибы, а грибы искали меня. Я смотрел на звезды, а звезды смотрели на меня. Я бежал от ментов, а менты бежали за мной. Я бежал от себя лежа на продавленном диване, но слишком много знал.
    Где-то там я наполнял стакан по самую ватерлинию, бегал поспать в святом овраге, разлагал на радугу брызги мочи в лучах догорающего солнца. Где-то там я все бежал и бежал в прозаически-красный закат, подгоняемый стаей камней.
    А все, что было дальше — еще не закончилось. Некому это прекратить. Это продолжает быть, и об этом нельзя сказать — где-то там. Недосказанность. Недодорванные веревки привязанности.
    В забытом радио на стене переживают за судьбу мира прикрывающие обрезанные члены фиговым листочком либерализьмы вкрадчивые голоса. Но мне наплевать. Я раскачиваюсь в такт коротким гудкам и мне все равно, благоденствует ли этот мир или изнывает в безысходных страданиях.
    Темень.

Бдение
synkka_loki
    Хорошо вот так вот выйти из двери и оглядеться вокруг. Постоять, подперев руками карманы. Повертеть головой. Хочется грустно вздохнуть и присесть на сырые после дождя деревянные ступени крыльца.
    Мимо осторожно ступает прохожий. Ходит конем по взрытой местности, перепрыгивает сразу через несколько клеточек, до краев наполненных дождевой водой. Катится мальчик на велосипеде, словно камешек с обрыва. А я все сижу. Вот уже и лето прошло. Опять наступила осень. Опять пошел дождь.
    Рядом со мной присел бог. Не тот бог, который пишется с прописной буквы, вычурный и беспонтовый. А настоящий, который пишется с маленькой буквы, без понтов. Больше по моему двору никто не ходит. Только я, бог и дождь. Всё остальное уже прошло, все остальные уже прошли. Прошел сквозь непогоду прохожий, то подпрыгивая, то подскакивая. Прошел мальчик, уводя свой велосипед за рога в гору. Прошли годы, таинственные, как стоны в лесу. А я все сижу на ступенях.
    Ну и пусть осень, все равно хорошо. Голые деревья торчат из земли, тоже голой. Черной и липкой. Земля впитывает холодный дождь, щербатый асфальт собирает воду в свои уродливые карманы. Для того, чтобы пройти по нему, я заранее продумываю стратегию, но все равно случаются ошибки и падения. Вон, в углу у печи стоят мои башмаки, насквозь сырые и некрасивые — не допрыгнул до свободной клеточки. За углом, прислоненный к крыльцу, стоит мой велосипед. Он покрыт ровным слоем ржавчины, будто загаром. Цепь давно сорвана и шины на колесах отсутствуют, но руль еще помнит мое детское дружеское рукопожатие.
    Я спросил у сидящего рядом бога, а что же будет дальше? Он усмехнулся в бороду, ласково потрепал меня по плечу и ответил: «Если бы я только знал, — сказал он, — если бы я только знал...»
    Я взглянул на бесцветное небо. Оттуда тихо упала и тут же растаяла первая неуверенная снежинка. Вслед за ней посыпались и остальные, такие одинаковые на первый взгляд, но каждая со своим неповторимым рисунком.

Баю-бай
synkka_loki
    Солнце село и сидит
    В обезьяннике всю ночь.
    Я несусь на своем красном велосипеде по лесной тропинке и мне нестерпимо хочется выключить фару.
    Совсем недавно наступила осень — это чувствуется без всякого календаря. Переходный период из одного состояния в другое. Буферная зона между обыкновенным человеческим бытием и выходом в открытый космос. Превращение твердого тела в газообразное.
    С тех пор, как я возвратился из двухнедельного высокогорного уединения, от меня почти ничего не осталось, кроме умиротворения. Я весь растворился в посмертной красоте увядающих листьев, растерялся, рассыпался, расплылся в улыбке. На вершине безымянной горы под ударами хохочущего грома я получил благословение быть бесконечно правым во всем, что я делаю. И еще кое что. Я пока не до конца понял, что это такое, но похоже на самое главное.
    Спелое лето, как бы случайно на мгновение задрав подол, обдало жаром и тут же скрылось меж линяющих деревьев, оставив случайного свидетеля в недоумении стоять с ошпаренной рожей. И вот стоит он, онемевший, и прислушивается к удаляющейся бестолковой молодой легкомысленной стрекотне. Дышит на коченеющие пальцы в остывающем ветру.
    А что ему еще остается? «Пить водку, смолить беломорину, нравственно терзаться, после чего накинуть грубый овечий тулуп и отправиться во внешний мир поссать среди вечных льдов и вечной ночи, где струя замерзает еще в полете».
    Или ехать в ядреный закат с выключенными фарами.

    Мое осеннее умиротворение. Добытое в трудах и боях. Обруганный в три погибели, но обретший. Произведший фурор подобно землетрясению, оглушенный овациями, осыпанный почестями, обоссаный народным признанием — но не утративший. Хочется повиснуть в этой секунде понимания, согласия и принятия. Хочется стоять на высоком холме и задумчиво стрелять из автомата по бегущим ко мне уродам.