Порхай как бабочка. Жаль, что пчела

Полгода назад солнце ушло в Россию, загуляло по кабакам и исчезло. Растворилось. Разбавилось пожиже. А теперь, бледное, волочится по краю назад, цепляется за еловые верхушки, расплескивает жидкий свет, как холодный суп.

Мы идем по условной тропинке дальше в лес, давя, кроша и перемешивая ногами снег – уверенно, злобно и молодцевато. К ледяным глыбам, вывороченным на берег печальной усталой волной. К поломанным деревянным мосткам, опрокинутым весенним пронзительным ветром.

Между стволами деревьев ослепительно блестят полыньи. Звуки теряются, становятся паром.

Шестикилометровый проход от брошенных на обочине машин и Жигулей на палочках – через лес к весне, на Стрит*. С него начинается истинный Новый год. С него начинается хмурая и сосредоточенная надежда на счастье. Особенно для тех, у кого талой воды полны носки, а душа — тоски.

Уже на исходе тропы появляются первые знакомые. Смотрите – это Казбек, прячет тело жирное в утесах. Казбек пришел час назад, но уже не может обосновать, почему его так зовут и кем является по существу.

Вот Василий. Отсвечивает битым пикселем на роже. Он хочет потусоваться с нами, но у него не хватает для этого харизмы, или, говоря по-русски, свэга. Василий как муравей. Тоже постоянно несет какую-то х***ю.

Его старший брат Юрец сегодня не пришел. Призвался в подземные войска. Провалился под лед и аминь. Жаль конечно, хороший был парень. Такой же, как и мы – неблагонадежный.

Collapse )

Все там будем

В этом году Стрит* юбилейный. Сорок лет. Следующую юбилейную дату будем отмечать не скоро – это будет 96-летие. Многие могут и не дожить.

По случаю такого сорокалетия один умник-энтузиаст выдумал значок/нашивку/сувенир и спекулировал по 200 рублей за изделие. Многим не понравилось изображение, поговаривали, что не так изящно, как хотелось бы. 

А какое тут изящество? Такое понятие может прийти в голову только тем, кто не застал классических времен, когда по стоянкам валялись раскиданные люди, и было непонятно, где у них голова, где жопа. Их сволакивали ближе к костру, чтобы не замерзли на апрельской стылой землице, а потом сидели на них, если всем места на бревне не хватало. Один парень, К., лежал так на нашей стоянке каждый год. В городе, в обычной жизни, мы редко встречались и не интересовались друг другом, но каждые вторые выходные апреля он спал у нас. Мы сначала бычки об него тушили, а потом вообще переставали замечать. Ходили ногами по его моральному облику. Он просыпался иногда, улыбался раздавленным ебалом, выпивал жбан водки и снова закрывал глаза, заворачиваясь в вонючее пончо. И его растоптанный внешний вид не портил картины. Напротив, он непревзойденно дополнял ее. 

Я и сам любил порой валяться на чужих стоянках, хлебать из чужого жбана, перемигиваться с чужими женами, теребонькать струны на паршивой гитаре и непроизвольно повторять мантру про то, как летели качели, да без пассажира, да без постороннего усилия – сами по себе. 

К концу второго дня все так закручивалось, что сам у себя уже не понимал, где голова, а где жопа. Все вертелось и смешивалось — мухи, мед, говно и пчелы. Упавших людей носили как сумки, взявшись за их безвольные ручки. Их уносили, а через некоторое время они снова приходили. Иногда приносили с собой что-то бестолковое — женщин в трикотажных изделиях, остывшую еду или шутки избитые, как портовая шлюха.

И все были рады всему. Никто не сожалел, что упал в костер. Никто не сожалел, что скатился в овраг и из сугроба не смог встать до утра, так и лежал в сугробе торжественно, как в гробу. Поясните мне, как можно сожалеть, если ты умер и находишься в гробу? К. мычит и нечленораздельно поет о том, что еще хочет жить. Возможно он в беде там, внизу, на земле, в земле. На третий день как бы не обоссался. Господь несусветный! Вот это изящество! Это вам не маффином в подвороты крошить в 2017-м году, прихлебывая кофе из Старбакса на раскладном стульчике — здесь вся преемственность старой школы алкотуризма в крайней свитеральной стадии самого низкопробного пошиба. К. давно уже известно, почем фунт лиха. Смеяться над ним вроде как неудобно, а что еще с ним делать я не знаю. И я смеюсь. К. свой, ему всегда здесь рады. А признаком того, что кому-то здесь не рады, могут служить камни или просто комья свалявшейся грязи, летящие ему в голову.

От утреннего перегара снег почти сошел. Дамы, как обычно, составляющие трагическое меньшинство наших походных скитаний, стонут из теснины леса. Распускаются первые цветы, хоть их никто и не просил. В последний день кто может улыбается и делает вид, что все в порядке. Кто не может — просто сидит, уставившись в угли. Когда так много вопросов и бесчисленное количество возникших одновременных ответов, больше смотреть некуда. Вот такое, сынок, изящество.

За пятнадцать стритовых сезонов я прошел путь из самого центра клокочущего безумия и интоксикации, из средоточия нигилизма через тайную традицию советской метафизики до такой полной абстракции, что аж штаны сами подворачиваются. Феноменальная непродуманность этого маршрута и глупые ошибки в пути привели к бардаку, но вместе с тем это дало такую беспощадную непредсказуемость и погружение, что повторить не удастся больше никогда.


Стрит — ежегодный туристический фестиваль на берегу Сурского влаговместилища в память о погибшем в этих краях путешественнике Стрите Голубцове (имя Стрит расшифровывается как Союз труда, революции и техники), задуманный как что-то хорошее, прошедший эпоху тотального пьянства и деградации и вновь начинающий привлекать внимание более широкого круга людей, а не только завсегдатаев и человекоподобных бактерий.

Признаки жизни (ч. 2)

При ближайшем рассмотрении ряса на самом деле оказалась рясой, только самодельной, без каких-либо знаков отличия. С каждого бока совершенно нелепо были нашиты по накладному карману. 

При моем приближении человек мгновенно перевернулся, ловко уселся, скрестив ноги и уставился на меня с таким выражением, будто прямо сейчас начнет показывать очень смешной фокус. 

— О-о, чрезвычайно рад встрече!

Человека звали Петр Сквозняков и следующие несколько дней я пробыл в разговорах с ним.

Он спросил, не видел ли я Олега. Такого, в разноцветной куртке, сшитой из всего подряд. Я ответил, что пару дней назад видел человека, который выглядел как Олег. Но был ли это Олег или человек, только внешне похожий на Олега, я не знаю. Петр заметил, что действительно, на этих пустынных каменных полях я мог запросто встретить человека, который только с одной стороны выглядел как Олег, а с другой как совсем другой человек, и предложил выпить за осторожность. Я отказался. Я не пью — по делу, а не по моде. 

На перевернутом ящике стояла пластиковая бутылка со спиртом и запахом повилики, наполовину пустая. Рядом валялось еще множество бутылок — разной степени опустошенности. В стороне находилось крошечное озеро, тоже наполовину пустое. Я бы не удивился, если бы Петр заявил, что озеро ополовинил он, разбавляя очередную бутылку со спиртом. Я зачерпнул из озера пригоршню воды. Вода была теплая, как моча. Пить ее совсем не хотелось.

— Сегодня еще не грешили, поэтому дождя нет, — заявил Петр.

Collapse )

Признаки жизни (ч. 1)

Структурно роуд-муви, как правило, распадается на ряд эпизодов, в каждом из которых главному герою (героям) предстоит преодолеть то или иное испытание. Например, в конце фильма герой может остаться в пункте назначения, а может вернуться домой. Некоторым фильмам-путешествиям присущ открытый финал, намекающий на то, что дорога бесконечна. Иногда героя в пути настигает смерть.

— Википедия

Тучи медленно сползались ко мне, а температура воздуха еще никогда не была так равна нулю, как сегодня. Тучи ползли на брюхе таясь, как враги. И действительно, я совсем не заметил, как меня обложили со всех сторон. Исчезли все звуки, кроме шороха и плеска набегающих из-за горизонта волн. Они будто выталкивают меня из воды, и в то же время нежно обнимают за сапоги. Уходи, родной, пока не поздно. Уходи, но помни.

Начинается дождь. Вернее, кажется, будто капли влаги, бойцы мрачной и равнодушной силы, неподвижно висевшие до этого в воздухе, вдруг холодно посыпались вниз. Это ничего, за последние несколько недель я понял, как это – смиренно промокнуть. Я научился. Я узнал, что промокнуть по пояс в +5 не так уж страшно. Промокнуть полностью в -3... тоже не так уж страшно. Я усвоил, что промокает вообще все. Даже резиновые сапоги.

Collapse )

Чивруай

Живешь как-то так, вроде бы не веришь ни в кого. А когда в одиночестве бдеешь нощно на камне у полноводной горной реки, что перекатывает внутри себя валуны среднего размера, понимаешь, что вот сейчас подойдет тихо сзади, пихнет в спину, и поминай как звали.

Уход в отрыв

    Кажется, что толстое непристойное лето, грузно отягощенное своей женской природой, уже никогда не начнется, а так и дальше будет побираться по улицам липкая земляная стынь с рябью на лужах. Дорисовывает картину городская среда. К летнему сезону ее дополнили и облагородили, добавили гостей из теплых стран. Сделали очень федерально, очень духовно. И никуда от нее не спрятаться – так ведь и было задумано. В моем городе странна Россия мыслится еще хуже, вроде смерти. В ней тоже некоторые отдохнуть надеются. На то она и федеральная реальность, романтики здесь мало.
    Вчера я попытался выбраться из города в ночной лес. Но неугомонный дождь вновь наполнил до краев старые лужи и колеи. Ветром сдуло луну и все звезды, еле гнулась одеревеневшая от холода змея.
    Конечно, у меня есть рецепт от людей, от неугодных обстоятельств и от приевшихся рутинных дел. Я знаю, как вдумчиво провести время без чрезмерно спешки. И, как будто бы, всегда знал. Могу предложить поехать на Кольский. Погода хуже точно не станет, потому как хуже некуда. По-моему, уехать на пару недель в горную тундру — очень хорошая идея сейчас.
    Уйти в отрыв – от цивилизации.
    Достигнуть успеха в этом можно лишь отдав делу всего себя. Хотя преодоление присутствует во всем, чем мы живем, успех ухода в отрыв лежит через преодоление в первую очередь. Преодоление нежелания преодолевать – самое главное. Понимание данного утверждения есть самая важная часть философии ухода от цивилизации – основы всего олдскул-туризма. Поход отличается от непохода именно походом.
    Умение ухода в отрыв – очень ценное умение, а истинные знания всегда тайные. Показывают, рассказывают и продают только то, что должно отвлечь от сути и увести в сторону. Всё новое, модное, и популярное является таким.
    Чтобы овладеть этими знаниями, нужно перейти от внешних, чаще всего коммерческих источников воздействия к внутреннему источнику побуждения. При этом единовременное принуждение себя к отрыву через силу вызовет лишь страдание и лицемерную видимость постижения, за которой нет ничего, кроме пустоты. Настоящее постижение дает непрерывное движение, а значит, непрерывное усилие.
    Уход в отрыв – это когда уже пора.
    На Кольском полуострове достаточно территорий, где человеческая деятельность ограничена строгой и суровой северной природой. Например, озеро Сейдъявръ, 67-я параллель. Там, где сам господь отлить не решился бы. Скрытый от окружающего мира укромный уголок, огороженный горами от холодных северных ветров и посторонних глаз. Марсианские пейзажи. Не хватает только марсиан. Ну ничего, прилетят еще. Будем их в таможенный союз принимать, куда деваться.
    Человеку свойственно стремиться к природе. Потому что это не открытие нового, а всегда возвращение. Но в эпоху карманного интернета это стремление оскудело и обмельчало, желание поймать едва уловимую тропу и взбежать по ней на дикий гребень берегового крутояра сменилось желанием похавать шашлыки на природке. Помойки из отдыхающих встают перед глазами вместо спокойной и понятной красоты. Это в эпоху карманного интернета, когда можно попасть в любое дикое и причудливое место. Бунт и авантюра как национальное развлечение почти утрачены, притаились как последние сугробы в кустах.
    Усилие вылезти из-под дивана – и я в безжизненной пустыне за полярным кругом, один на сотни километров, смотрю, как полыхает на ветру закат, как небо горит, и вода горит, и камни горят, и палатка горит, а я стою и думаю – п****ц, 150 миллионов километров расстояния от Земли до Солнца свет проходит всего за восемь минут! Но когда перестаешь продумывать, начинаешь прочувствовать.
    Уход в отрыв – это когда все само.
    Сейды отмечают тропу и радуют глаза на этом скудном монотонном пейзаже. Саамские шаманы полагали это место переходом в другие миры. Это и есть другой мир – без вони, суеты и галдежа – всего того, что считается обычным нормальным миром.
    В индуизме есть понятие Шанти – покой как вид деятельности. Наподобие ракеты я делаю усилие и отрываюсь от твердой почвы под ногами. От привычной атмосферы, когда кажется, что больше ничего и нет за пределами. И вот уже я парю выше облаков, не ощущая притяжения родной прожорливой жирной землицы, в разреженном до первозданной чистоты воздухе и смеюсь над собой, как еще совсем недавно, пребывая в равномерном слое безликого числа прочих, моя жизнь кружилась как окурок в писсуаре среди тысячи таких важных и срочных дел. И не над чем теперь париться, нет никаких проблем: жуй ягель да кочуй. Снизу мох, сверху бох, тем и спасаемся. А какие дела могут быть еще важнее и срочнее — Куйва его знает. Ради этого высокооктанового волнения в груди все и затевалось.
    Три часа назад я брел по криволесью, раздирая седые космы тумана. Каменные капканы норовили вцепиться в ногу острыми зубами. Два часа назад небо затопила темень. Оглушительно лопнуло небо, высвободив из набрякшего брюха тонны воды. Теперь же я в тишине и безмятежности вслушиваюсь в лопарский говорок Чивруайя. Неуверенное солнце кружило по небу, будто забыло, куда надо, и, наконец, закатилось за плоские вершины. Может быть, впервые за несколько месяцев полярного дня. Не шелохнутся облитые чернотой деревья. Свет костра сужает границы вселенной и обозначает место, где все может случиться.
    Уход в отрыв – это когда все само по себе.
    В начале было не слово, в начале был уголек, из которого бог раздул весь мир, а затем и этот вечер. Горит неучтенный огонь и вода журчит не по счетчику, а значит и огонь твой, а не их, самим тобой добытый, вода твоя заслуженная, и ты сидишь в центре мира, раздутого для тебя то ли из углей на небе, то ли из звезд на дне озера – сейчас уже и не разобрать.

Черный свет земли

    Снег сошел, весна пришла за нами. Из разверстых могил лезут снопы цветов. Я подпалил кукольный подол Марены. Хотя одежду для нее я и изготавливал из чего придется, подол сарафана получился особенно пышным, словно натянутый на кринолин, и внешне напоминал колокол. Как будто можно было взяться за свисавшие из самой серединки женской души безвольные ножки и, раскачав их, попытаться извлечь звук.
    Намалеванные на холстине глаза Марены выражали готовность погибнуть, раз надо. Огонь уже обнажил ее соломенную суть. Я стоял и смотрел, как он поедает свою жертву вместе с кусочками бумаги, на которых я чуть ранее аккуратно записал все то, что меня волнует. Теперь дым поднимет в небо мои просьбы и желания – это такой дремучий способ донести до богов напоминание о своих правах. Я всегда считал, что раз в год любой человек может постучать грубым башмаком в просинь небес и потребовать насущное. Только теперь людское мировосприятие немного сдвинулось во времени, и люди озвучивают свои желания почему-то на Новый год, хотя день весеннего равноденствия подходит для этого куда больше.
    На улице стремительно темнело. Я сидел на торчащем из набрякшего снега яблочном пеньке на опушке заросшего сада. Снега вокруг почти не осталось, но в этом саду ему все нипочем. Рядом чернел старый деревенский дом моего деда. Я стараюсь приезжать сюда хотя бы раз в год, но получается это у меня с каждым годовым кольцом все хуже. Передо мной уныло торчал шест, на котором только что до тла сгорела Марена.
    Я снова зачиркал спичкой, поджигая заранее приготовленную растопку. Поначалу отсыревшие за зиму дрова не желали гореть, а только шипели и дымили, но все же занялись, и теперь все веселее посвистывали. Пугливые тени бросились от костра в лесную чащу, которой стал такой знакомый сад. Я убрал коробок в карман и стал наблюдать, как разгорается костер. За последний год я не поджег ни одной спички, а за сегодняшний день уже две. Такие дела.
    Возможно, если я больше никогда не приеду сюда, то до конца жизни так и не зажгу более ни одной. Что поделать, современный человек склонен лишь нажимать кнопки. На газовой плите, в лифте, автомобиле, телефоне. Придатки гаджетов, ретрансляторы масс-медиа – это все про мое поколение.
    Из-за леса осторожно вылезла надкусанная луна. На ее фоне красиво смотрится черный профиль деревянного конька под крышей дома. Чуть ниже сверкают отблески моего костра в глубине черного непрозрачного окна, сквозь которое чуть ранее я смотрел на беспочвенность наших надежд жить хоть чуть-чуть иначе.
    Деревня умерла. В целом, как поется в одной песне – ну и хрен с ней. Хотя, кажется, в песне все же умирал бог, а не деревня. Моему поколению еще удалось застать и прочувствовать топь, хлябь и коломья русской деревни, а больше никому это не нужно. Если уж мы придатки гаджетов, то легко представить, кто идет за нами. Но я все же ощущаю себя счастливчиком – одним из немногих, кто все еще имеет возможность без особых проблем уехать на некоторое время в деревню. Причем настоящую, где до сих пор топят печи и котят. Подобное место мне сейчас и нужно – такое, где никому не нужен я.
    Вокруг костра, в растаявшем отверстии лежали черные листья. Вернее, то, что когда-то было опавшими листьями, а ныне потеряло первоначальный вид и превратилось в чистую материю. Я уже стал забывать, что под слоем снега все еще что-то есть. Это неудивительно, если зима длится почти весь год. А значит, и почти всю жизнь.
    Свет от костра создает кусочек суши в безбрежной черной пустоте вокруг. И нельзя уже понять в это зыбкое время, существовал ли когда-то виденный мир на самом деле, или только казался. В данный момент я не уверен. Единственная константа, на которую опирается новый мир – это костер в самом его центре, безликий и как будто непричастный, просто горит не изменяя себе. Скрипят и ноют в огне сырые сучья, многорукие тени голых деревьев печально покачиваются и, кажется, шепчут.
    Оказался я тут из-за соседа по лестничной клетке Тычоева. Вернее, из-за книжки, которую тот дал мне почитать. Сам-то помер, а книжечку после себя оставил. И по этой книжечке выходило, что нужно мне сидеть либо вот тут на яблоневом пенечке, либо в тюрьме. Ну, или в глубь земли отправится, этого права ни у кого не отнять. Глубь — весьма странное, но такое очевидное свойство земли.
    Книг и без этой за мою жизнь прочитано было множество – запрещенных, опасных, дерзких. За них не преследовали, а только иногда делали вид. То, что ты много знаешь – никак не угрожает установленному порядку. Но после прочтения этой книжки ты понимаешь, что все, что ты знал – не верно. И вот это уже угрожает установленному порядку. Еще бы, что может быть непонятнее и непредсказуемее человека, который потерял способность определять то, где заканчивается его личность и начинается окружающий мир. Звучит не ново? И слава богу, не нужно этим интересоваться.
    Тычоев пару лет назад вышел из тюрьмы и поэтому считал своей обязанностью помочь окружающим разобраться в вопросе «как себя обосновать». Мне досталась вот эта книга. О ней раньше я никогда ничего не слышал. Казалось бы, в век гиперинформации сложнее что-то развидеть, чем наоборот. Куда еще проще: сказал Гугл ОК — и Гугл ОК. Но не тут-то было – ни одного намека. Наверное, главным образом потому, что число яблоневых пеньков все же величина постоянная, да и в тюрьмах количество мест ограничено.
    Я подбросил в огонь еще веток. Безлицые тени дрожали вокруг костра, с треском разлетающиеся угольки весело поглядывали.
    Мое общение с Тычоевым началось с моего простого вопроса – чем занимаешься?
    – Бога проповедую.
    – В которого не веришь?
    – В которого не нужно верить.
    Тюрьма – она может быть не совсем школа жизни, но, вопреки устоявшемуся мнению и назначению, при правильном подходе может стать школой отчетливой расстановки всего по своим местам. Солженицын в Архипелаге писал, что лишь отринув от себя привязанность к вещам, можно по-настоящему успокоиться, в отличии от тех, кто держится за свой чемодан, вещи, цепляется за иллюзии – тот в большей степени несчастен и от того, что он якобы что-то имеет, чему он не хозяин, и лишь еще больше страдает.
    Тычоев определял себя как монаха, хотя видел в этом несовершенство – в необходимости определять себя через что-либо: я есть рабочий. Я есть фанат. Я есть монах. Он говорил, что люди жалуются на недостаток ресурсов, невозможность сосредоточится в равномерной толще серых будней, что занялись бы чем-нибудь этаким, подумали о душе, только времени не хватает. А Тычоев попал в среду, где все наоборот, и с временем полный порядок – только оно и есть, очень много времени.
    И провел он параллель между своим отбыванием наказания и послушанием в монастыре – дзен-буддийском. Нашел он в этом успокоение и ответы на многие философские вопросы. Конечно, в основном он учился преодолевать страдания. Но ведь для этого он туда и попал. Тычоев сумел нащупать самую мякотку в средоточие жестокости и бессмысленности окружающего мира. Не ту тюремную суть, что на поверхности вычурно и нагло лежит, чешуей блестит, а ту, что за долгие месяцы и годы можно отмыть от наносного.
    — Я ведь раньше в бога не верил. Вернее, допускал, конечно, что он есть. Но только не где-то здесь. Бог пусть правит на том свете, а на этом господствует человек. Мы здесь покуролесим от души, погрешим, а потом уж за это отвечать будем. А потом понял, что на этом и строится все христианство – на личной ответственности человека перед богом. Но ведь все это христианство слишком далеко, начинается только когда помрешь. Да и к тому же как побочный эффект силный запах семитизма получается. Или антисемитизма? В конкретно нашей стране с антисемитизмом вообще такая нехорошая штука получается: либо ты антисемит, либо семит. Но это же Россия, тут нельзя без сюрреализма. В общем, забросил это христианство навсегда. Но без бога никак не получится. Человек без бога материал синтетический, при том что сам по себе бог синтетический, но только с его помощью человек может перестать быть таковым.
    – То есть в бога все-таки веришь?
    – В русского бога. Русский бог ходит задом наперед. Этим и страшен!
    Иногда, особенно после граненой водки, которая ловко вписывалась в его философскую систему, Тычоев впадал в прелесть, начинал заговариваться и загибть что-нибудь смешное и филигранное, наподобие того, что Ленин является инопланетянином и что он разбился на летающей тарелке на Земле, и чтобы улететь, ему нужны такие технологии, которых еще нет на Земле. И теперь нужно ждать, когда технологии разовьются. Поэтому он приказал положить себя в мавзолей и разбудить когда нужно. Но беседы с Тычоевым я любил не за это.
    – А в тюрячке все-таки интересный опыт приобретаешь. Есть, что обдумать, где и когда. Самое сложное, порой, это оторваться от своих умствований, ложных в основном, конечно, для разговоров, чаепития и прочих дел. Чтобы сокамерники не подумали, будто ты скучный и не компанейский. А так лежишь, смотришь в стену и коаны вместо сканвордов разгадываешь.
    – Какие коаны?
    – Да хотя бы вот этот: знаешь загадку про два стула? Ха-ха! Это же коан чистой воды. Конкретный дзен! Только с виду нелепый. Человек ведь сразу пытается найти ответ на уровне да/нет. Единица-ноль, шаг в сторону – расстрел, ха-ха! В дзен-буддизме можно было бы дать ответ Му, а у нас даже нет для этого названия. Пирсиг писал про это вот что: «Му просто говорит: «Нет класса; ни ноль, ни единица, ни да, ни нет.» Оно утверждает, что контекст вопроса таков, что ответы «да» и «нет» ошибочны, и их оба не следует давать. «Не задавай вопроса» — вот что оно говорит.»
    – И что же ответить, если спросят: перед тобой два стула, что сделаешь?
    – Проснусь, епта! Ха-ха-ха!
    Потом Тычоев помер без видимой причины. Отошел без стона, без скрипа. Дверь-то на тот свет без петель. Я смотрел с балкона, как его выносили из подъезда в гробу. По его лицу было заметно, что он видел некоторое дерьмо.
    Будет ли теперь он отвечать за базар? Будет ли кому ударом по лицу со смехом пояснять за хлопок одной ладонью?
    Боюсь, что рай и ад возможны только в пост-человеческую реальность, когда после смерти человека через флешечку загрузят в соответствующую локацию. И таргетированный рай в большинстве случаев будет соответствовать спросу – в нем можно будет вести модные философские беседы под легким кайфом с такими же как ты сам, в красивых рубашках, со стильными стрижками бород и изумительными прическами, не отрываясь от непринужденного орального секса с едва знакомой девочкой-припевочкой.
    Вряд ли бы в этот рай поместился он, Тычоев, и его друзья, синяки под глазами. Хотя до конца я в этом уверенным не буду, это все же Россия, тут нельзя без сюрреализма. И последняя радость в том, что границы сознания пока еще вертухаи не охраняют.
    Я смотрел, как Тычоева грузили в кладбищенский ПАЗик, а он никуда не смотрел. Грязи по колено. Это у меня в душе. На улице уже подсохло. Я подумал, что надо бы выйти попрощаться с ним, но понял, что выходить необязательно, можно проститься и отсюда, и едва заметно махнул ему рукой.

Упавший кувшин, не успевший разбиться

    Глобальное потепление должно быть, но пока нет на это денег. Наверное, не при нашей жизни потеплеет…. Что же так холодно-то, а?
    Светла лампа. Я сижу перед ней и смотрю, что написано черным по белому в исторических каракулях былых веков. Там не написано ничего хорошего. Все всегда было плачевно, в лучшем случае так себе. Откуда же взяться хорошим вестям теперь? Не соберешь добрый урожай, если плохо посеяно. В самом лучшем случае — посеяно кое-как.
    Я откладываю книгу. Я снимаю очки. Я снимаю штаны и рубашку. Было бы неплохо поспать. Я смотрю на часы и вижу, что пора надевать рубашку, штаны и очки обратно. Я поторопился их снять, хотя наоборот никуда не торопился.
    Звонок. Я иду открывать с рубашкой в руке и в волосатых штанах. Мне мерещится, что за дверью соседка снизу, говорит, какого хера! Заливаете в три часа ночи! А я ей сейчас скажу — баба Вера, говорить с тобой нету мочи!
    Ну ничего, мы ее потом из розетки облучим. Прошел по коридору, открываю дверь и немного туплю в пустоту. Никого нет. Потом все встало на свои места — это сработал будильник, а не дверной звонок. Прибегая к допущеним, создал ситуацию из ничего.
    Вокруг начинают ходить, греметь шкафами, шуметь феном, стучать крышками кастрюли, чайника и унитаза. Кто-то неуклюже свернул полку – повалились все книги, рассыпались буквы. Но вскоре все стихло, все ушли кто куда. Я снова остался в блаженной тишине и остывающей пустоте.
    Самым последним из кровати вылез Лев и прошлепал на кухню. Когда все прочие собирались выходить, грохотали и гулко разговаривали — он спал. Или делал вид, что спит. Теперь, когда я захотел насладиться тишиной, побыть с самим с собой, или хотя бы уйти в душный неотгонимый сон, он сразу проснулся. Или сделал вид, что проснулся. Крепче всех спит тот, кто совсем не спит, а только притворяется. Я же пребывал в задумчивости. Теперь явился Лев и приволок с собой вялую скуку. Стоит посередине кухни пеш и бос, ницый взгляд направил в угол.
    Он отворил холодильник и мрачно уставился внутрь. Ему почему-то совсем не холодно стоять босиком на голом полу. Закрыл холодильник, открыл шкафчик. Что-то достал. Затем увидел меня и сел на табуретку рядом. Взял матрешку, расчленил, поставил нижние части на стол, верхушки отложил. Тебе какую, побольше или поменьше? Давай побольше.

Я отвлекся на усевшуюся на подоконник синицу. Она принялась потрошить клювом москитную сетку. Остервенело отбрасывать в разные стороны синтетические потроха.
    Когда я повернулся обратно, Лев безмолвно придвинул мне мою часть матрешки. Пей. Я молча повиновался. Я знал, что спорить не стоит. Проще выпить. Сначала я хотел только сделать вид, что пью. В задумчивости я поставил свою чашу на стол. Лев заглянул туда. Я тоже посмотрел. Там ничего не было. На секунду повиснув, все снова встало на свои места. Лев ничего не наливал в матрешку, а только сделал вид. Ему четыре года, и мне нужно отвести его в детский сад. А я вступил в противоречие с объективной реальностью, и, пытаясь обыграть неуступчивые обстоятельства, перегнул палку и чуть не поехал, попив пустоты.
    Лев вздыхает. Переводит взгляд за окно. За окном чернеет ночь и гудит пространство. Папа, может, никуда не пойдем? Там очень холодно. Лед, камни и колючки. Нам нужно, Лев. Но они смогут простить нас, если мы скажем, что у нас ноги стали острые и мы не сумели встать, мы с них падали? И теперь нам нужно долго-долго лежать в темноте, и тогда ноги снова станут нормальными? Нет, это не вариант – говорю я из коридора, напяливая куртку и башмаки, — это просто яркий пример неверных выводов при отсутствии достаточных знаний. Так, вроде все взял. Очки, яйца, ножик, бумажник. Пошли.
    На часах три четверти седьмого. Из пункта А в пункт Б выходят два человека. Один из них непростительно высокого роста, отчего второй постоянно виснет на его руке и тормозит движение. Лев уже не впадает во всем известную славянскую тоску. Он вертится вокруг своей оси и несет непролазную чушь. Совсем непохоже, что полчаса назад он бродил по щиколотку в унынии и натыкался на углы. Иногда мне кажется, что я не выходил из дома. На самом деле я лег на диван и уехал в себя и теперь это все мне снится. Но нет, Лев теребит меня за рукав и спрашивает, были ли и у меня утренники, когда я был маленьким. Конечно были. Но я помню только те, что были в старших классах школы. Они назывались танцами. Танцевали там, в основном, локтями. Люди на сцене играли в музыкантов и иногда прыгали с нее вниз на публику. Однажды дядя Стас, который подарил тебе робота, на этих танцах подрался. Два хулигана схватили его за руки, а третий разбежался и ударил обеими ногами его в грудь. Какая-то часть дяди Стаса отлетела к стенке, а какая-то осталась в руках у хулиганов. Я как раз выходил из туалета, где был не в себе, и подумал, какой кошмар, дяде Стасу оторвали на танцах руки. Но оказалось, что оторвали только рукава его дряблого пальто.
    Хорошо, что у меня сын — подумал я про себя. Я убежден, что лучшие годы мужчины куда интереснее женских. Нужно всего лишь следить за тем, что сын выкачивает из интернета. Была бы дочь — пришлось бы следить, что она туда закачивает. И сыну потом будет проще воспитывать свое дитё. У мужчин дети размягчают сердца, у женщин разжижают мозги. Да и в старости куда приятнее щелкать на прохожих железными зубами, чем со вздохами вспоминать, какой прекраснозадой принцессой когда-то была.
    Обратно я пошел другой дорогой. Она была не чищена, но кое-кто уже успел протоптать неровную тропинку прямо к моему дому. Я шел и покачивался между сугробов, стараясь попадать ногами в соответствующие отверстия на снегу. За громадами черных домов расплескивались первые всполохи рассвета. Но до доброго утра еще далеко — над головой густо мрачнело лихое одноглазое небо. Мне казалось, что я моряк и иду по качающейся палубе. Это в целом несложно — ходить качающейся походкой моряка. Нужно просто попасть звуками своего сердца в такт ударам сердца моря. Расслабиться и шлепать в развалочку. У меня так ловко стало получаться, что я закрыл глаза и стал пробираться прямо так, на ощупь, тыча ногами в протоптанный фарватер. Иногда я приоткрывал глаза, но все равно ничего не было видно, а открывать их с каждым разом становилось все труднее.
    Вот тут я со всего размаху налетел на айсберг и вылетел с палубы.
    В какой-то момент мне показалось, что я ослеп. Но затем понял, что если бы это было так, то я находился бы во тьме. Вокруг же сияло ослепительно белое пространство. Впрочем, ощущение этого пространства оказалось эфемерным — подернулось и начало растворяться, как только я начал для себя все это формулировать. Мне нестерпимо захотелось потереть руками глаза, но отчего-то я не смог этого сделать. Тогда я просто закрыл их. Вернее, просто по своему желанию перестал видеть расплывающиеся бледные пятна вокруг. При этом я совсем не ощутил никакого механического действа. Я стал подозревать, что и встать смогу, не встречая никакого физического сопротивления. Почему-то я был уверен, что лежу. Я решил снова «открыть глаза». Белый свет мелко подрагивал, будто я смотрел на него через капельку слезы, и продолжал растворяться. Сквозь него просвечивал уже более-менее привычный пейзаж. В конечности тоже с трудом возвращалась жизнь. Кровь просачивалась по стылым норкам и казалось, будто на руки были надеты вывернутые наизнанку ежовые рукавицы. Вокруг сияло утро, восторженно искрился снег. Страшно далеко во все стороны распространялась российская федеральная реальность. Прямо надо мной возвышался серый панельный девятиэтажный айсберг, такой неприметный во тьме. Я, вроде-бы, кое-как встал, и принялся дышать на окоченевшие пальцы.
    Значит, на работу я сегодня снова опоздал.

Весенние воды отошли

    Весенние воды отошли, год начался. Я собираюсь на Стрит. Зачем? Водиться под листвой, конечно!
    Ежегодные весенние камлания не могут пройти без меня. На стритовой поляне уже завелись первые подрюкзаченные люди.
    Что есть Стрит? Вопрос непознаваем, как анекдот про горящего медведя. Никто не знает, что такое Стрит. Есть море людей на Сурском море, и среди них бытует много разных версий, но все версии уже бесконечно далеки от истины и друг от друга. История — бульварный жанр. Обитатели Стрита давно уже не похожи на тех людей, которые вкладывали в Стрит первоначальный смысл. Никто не может сказать точно, что это теперь за люди. Что-то среднее между хипстерами и бомжами.
    Когда-то Стрит был слетом туристов. Мы пресмыкались там в самом безобразном виде и считали себя настоящими туристами. На самом деле мы были кем угодно, только не туристами. Сейчас, после всех этих походов, сплавов, восхождений мы уже могли бы назваться туристами и полезть в кузовок. Но теперь Стрит является всем чем угодно, только не слетом туристов.
    Поляна на берегу Сурского влаговместилища. Там нет ничего особенного, только вечное: совокупление моря с сушей и коряги. Иногда вместо коряги оказывается скрюченный человек. Дома он благолепный гражданин, хоть в телевизоре показывай. А тут все потаенное выворачивается наружу. Тут он вам не Виталик, теперь он Тиктаалик и вылез из трещины во льду. Здесь нет абсолютно никакой нужды в деньгах. И так верны, понятны и близки эти заветные слова: в жизни нужно быть неактуальным, в жизни нужно проиграть. Вернется потом Виталик домой. Точнее, вернется кто-то похожий на него. Вернее, непохожий.
    Но это не страшно. Через некоторое время дома он все забудет. У него снова появится шанс выбиться в люди – взять кредит, потом платить ипотеку, затем алименты и стать, наконец, приличным человеком. Смотреть по телевизору как чумазых бармалеев мочим в сортире на фоне деликатного пиздежа. И в резюме не напишет: «Ответственный — сторожил украденные дрова; спокойный — пьяный друг отрубал топором насохшую грязь с моего ботинка не снимая его с ноги; стрессоустойчивый — потерялся ночью в лесу без вещей и штанов; и просто бесстрашный — сплавлялся на льдине по заливу с палкой вместо весла.
    Моя дружба с этим местом тянется издавна и крепче стакана водки и удара в морду. Здесь волны не бушуют, зато бушую я (уже нет). Апрельский лес полон размокшей земли, воды и грязи, но за этим и ехали. Я и вся эта разномастная публика, что будет потом полночи кататься на вертолетах, и даже вон та, в платье-палатке. Вчера еще у нее голова спереди была симпатичная, а сзади две косы. Теперь пьяная ухмылка, блуждающие глаза и отпечаток ботинка на спине. Поехали с нами, говорили они, будет весело, говорили они, будут клевые фоточки в инстаграмме. Сквозь запекшуюся грязь и какую-то рванину видно, что она явно следит за собой – и причесалась, и ногти накрасила, и в штаны не нагадила. Я не знаю, как она закончит сегодняшний день и где встретит следующее опухшее утро, но все указывает на то, что самое интересное еще впереди. Мы отгоняем ее от своего лагеря, потому что это мы с виду только такие куртуазные. На Стриту для нас первичен духовный интерес. Как противопоставление самому голому материализму. К тому же мы не пьем, мы колемся. Еловой хвоей и молодой крапивой. А пьющих мы высмеиваем. Высмеивание не так плохо, как кажется. Воспитывает самокритику, например. В России принято дуться и пыжиться в ответ на любое высмеивание. Надув губки, барышня напыженн побежала по направлению от нас, роняя все из рук. Беги, беги. Но, если что, можешь рассчитывать на нашу помощь. Руки пришьем, голову склеим. Посидим, на огонь поглядим.
На небе только и разговоров что о Сурском море. И видно оттуда только черные фигуры, плывущие на льдинах. Изменчивые облака в небе как фигуры ума. Как бы, действительно, не завелись там люди.

Бэд трип

    Мерно тикает время в такт со странным битом и этническим привкусом. Я доживаю последние часы в этом году. Конечно, я не придаю какого-то особенно заметного значения календарному перелистыванию, меня больше интересует высота солнца над горизонтом и время стояния его в оной. А в том, чтобы сделать в центре зимы точку, из-за которой в году становится уже две зимы вместо одной, я не вижу никакого смысла. Хотя, если вселенная все же бесконечна, то в ней не может быть ни центра, ни окраин, ни смысла, ни бессмыслицы.
    Но есть один ритуал, ради которого в моем доме из года в год все и затевается — новогодние желания. Прошлогодний ритуал загадывания желаний показал, что надо быть осторожным, мечты и сбыться могут.
    Но с каждым годом загадывать желания все труднее. Раньше, когда я смотрел телевизор, мне многое было понятнее, чем сейчас. Я лучше знал, на кого быть похожим, чего надо хотеть, и где это все продается. Телевизор прекрасно ориентировал меня вместе с тысячами других людей в пространстве собственных мнений и предпочтений. Потом мне исполнилось четырнадцать лет и я больше не смог разделять заданный телевидением курс. Я почувствовал себя непреодолимо чужим среди тех самых тысяч людей, которые недоедая и замерзая, не имея возможности раз в год съездить в отпуск, каким-то образом умудрялись гордо ощущать величие страны. Моя голова уже начала плакать, но тело еще продолжало танцевать под лихие завывания теней из психиатрического театра. В мире существуют голод и нищета, нанороботы и беспроводное электричество, но интересуют только очередные подробности инфернальных романов Аллы Борисовны. Очередной ее кандидат понимал всю пропасть, лежащую между их значениями в обществе, поэтому увлажнял ее с уважением и в самой почтительной позе. И я надолго прекратил любые соприкосновения с официальным миром.
    Но раз в год мне приходится встречаться лицом к лицу с тем, от чего я так тщательно оберегаю свои мысли. Каждый год в новогоднюю ночь, за несколько минут до полуночи, я достаю из шкафа устаревший телевизор, втыкаю его в розетку и ныряю с головой в концентрированный сироп элитарного безумия. В ту пору, когда из средств воздействия на мое сознание были только крепкие молитвы, настоенные на коленях, выдержать теле-атаку было непросто. Сейчас же сознание несколько окрепло, да и с возрастом юношеского максимализма заметно поубавилось. Но по утрам все также приходится мучиться от стыда и переживать необъяснимую тревогу. Каждый раз я попадаю в собственную петлю, рассчитывая уж в этот раз выдюжить, нужно же ведь просто правильно настроиться. Накануне даже кажется занятным вновь открывать этот кукаретник. Но ожидания никогда не оправдываются. При всем благом настрое из года в год — лишь бэд трип.
    В прошлом году, когда я последний раз включал телевизор, перед тем как меня стошнило, помню, я услышал, что господь создает преступления из космоса и карает нас климатическими погромами, потому что спутники вредят богу. Особо жестоко карает с большой высоты Россию и россияне превращаются в дураков. Мои ноги подкосились и я почти упал, потянув за собой скатерть, и все, что стояло на ней, с грохотом поехало вниз. Я все же остался в сознании, и под звон кремлевской какофонии и дребезг рвущихся vip-пуканов тех, кому не хватило стула на Голубом огоньке, едва сумел сформулировать свое желание. Под первый залп салюта я уже потянулся выдрать шнур из розетки, но вот ТАМ уже кто-то заухал и захохотал, пуча глаза и схватившись за бока. Щелк!
    Мое желание сбылось. Местами, конечно, сова натянута на глобус, но в целом неплохо, теперь осталось только не вышибить себе мозги в номере дешевой гостиницы. Я ведь сделал свой выбор и теперь наступают последствия этого выбора.
    Мерно тикает время. Его осталось как раз столько, чтобы придумать желание на этот раз и как следует полежать на диване. А пока, пользуясь случаем, хочу передать привет и пожелать чего-нибудь самому себе. Я – это бездушное тело Сережа и безымянная душа. Одна часть меня хочет пожелать второй части в новом году не помереть. А если помрет, то пусть лежит в земле смирненько. Вторая часть меня — человек простой, подарите ему ключ на 15 и гирю на 24.